Думать как Гэтсби

Ник не верит себе, когда первый раз видит зеленый огонек, медленно скользящий у него между пальцев — он даже подходит к окну, чтобы увидеть своего странного соседа, уже привычно темным вечером стоящего на пристани и смотрящего на противоположный берег реки; пронзительный изумрудный луч лижет сухие белые руки Гэтсби, но Кэррауэю кажется, что и его тоже, пусть и существуя только в его воображении. Он еще долго стоит у окна и смотрит на свою ладонь и, щуря глаза, пытается вновь разглядеть зеленый пучок света, легко, невесомо обводящий фаланги и ногти, даже когда темная фигура мужчины скрывается в дверях особняка; шторы негромко шелестят, тревожимые сквозняком, а в глубине дома тикают настенные часы, но мир остается сжат до раскрытой узкой ладони. Он ищет Гэтсби среди плотной толпы гудящих, безумно и хаотично ломающихся в такт гремящей музыке тел; одни смеются ему прямо в лицо, ведь хозяин дома давно умер, другие говорят, что он и не существовал никогда — теплая ладонь с дорогим тяжелым перстнем ободряюще похлопывает его по плечу и скользит вниз по спине, между лопаток, и вместе с рукой скользит что-то темное, холодное и страшное. Ник здесь слишком много, чтобы не бояться, слишком мало — чтобы понять хоть что-то, хоть самую малость; мало — чтобы ухватить что-то дальше слоя слезающей кусками-чешуйками позолоты, налипшей на ладони. Улыбка Джея почти покровительственная, а взгляд — почти жалостливый, и Кэррауэю уйти бы из особняка нетвердой походкой, не оборачиваясь (и, уж конечно, никогда-никогда не возвращаться). Он не уходит — пьет за здоровье хозяина дома, разговаривает с кем-то из гостей, смеется над чьей-то, откровенно говоря, неудачной шуткой; лица-лица-лица смазываются в одно пестрое, удушливо пахнущее шампанским и весельем пятно, и все такая же теплая рука на плече кажется настоящим спасением. Джей Гэтсби весь выразительно настоящий на фоне этих кричащих фальшивок, и Кэррауэй снова не верит самому себе; у него идет кругом голова, будто бы он выпил слишком много, а мир опрокидывается кверху дном, разбиваясь на фрагменты, чтобы позже вновь собраться воедино, окрасившись в тускло-зеленый цвет. Ник пробует писать давно, еще до колледжа, а потому точно знает: если хочешь написать достойную книгу — стань одним из ее персонажей. Стань Гэтсби, вопит все его существо, и этот голос перемешивается с хриплыми вздохами Дэйзи в объятьях Джея, ласкающего ее тело, скрытое под легкой накидкой. Стань Гэтсби, чьи холеные руки в перстнях еще помнят крученные корабельные канаты, до кровавых полос режущие ладони и солоновато-кислую ржавчину замка, на который он запирал в трюме пьяного капитана, чтобы тот не натворил чего. Ник просыпается среди ночи в холодном поту, потому что ему вдруг отчаянно не хватает воздуха, будто горло кто-то сдавил цепкими старческими пальцами, изуродованными артритом; Кэррауэй почти на ощупь подходит к окну и не видит, но угадывает фигуру соседа, чьи руки лижет зеленый огонек. Он уже даже не вздрагивает испуганно-непонимающе, так привычно увидев такой же тусклый свет на своих собственных ладонях и пальцах; он не проговаривает это вслух, но знает, что просто этого ждал. Стань Гэтсби, оставайся им — и в горе, и в радости; чувствуй, как боль жжет кожу, как цветет на груди красно-бурый цветок на месте пули, пробившей тело насквозь — грязный, отвратительно прекрасный в своем уродстве. Узнай до конца, каково это, когда вырывается из горла последний судорожный вздох, а горячая кровь выходит толчками, перемешиваясь с водой, блекло сверкающей на тусклом солнце. Чувствуй, как на другом конце города истерично звонит телефон в звенящей, давящей пустоте, повреждая перепонки, как поскрипывает провод телефонной трубки, сорвавшейся из влажных, некрепких рук и как отчаянно пляшет в пальцах тонкое перо, подписавшее к названию твоей книги размашистое, такое на редкость правильное и точное «Великий», в чем ты не сомневался ни дня. Чувствуй, как терпко отдают миндалем и ладаном горько-сладкие розы и лилии, увившие его лицо и впалые, безобразно белые щеки со сползающей лоскутами кожей, и как там, в его аду, до безумия страшно, одиноко и холодно; пойми больше, чем тебе позволили. …Позволь зеленому огоньку в последней вспышке очертить твои руки, невесомо скользя между онемевших, бело-синих пальцев — ты же сам этого ждал.