sick.

И когда я буду падать, Просто поцелуй меня. За запятнанными гордостью и честью пропавших без вести текстов; Там, где нас больше не слышат и пламя не даст согреться. До земли остаются секунды и полет не длинною в вечность... Но мое желание: губы — сладкий вкус, безграничная нежность.

***

Я прижимаюсь губами ко лбу Юнги. Он весь вспотел и сегодня выглядит чертовски плохо. Намного хуже, чем вчера, позавчера или три месяца назад, когда нам сообщили его диагноз. «Лечение есть, показатели очень высоки, девяносто процентов выздоравливают», — так говорил доктор, но сейчас, когда я смотрю на Юнги, я думаю, что он тот, кто попал в оставшиеся десять процентов. — Ты принесла мою тетрадь? Кажется, словно его не беспокоят боли и плохое самочувствие, он слишком одержим написанием дурацких песен, которые я просто ненавижу. Если бы не они и его работа, если бы не то, чем он занимается, он бы не довел себя до такого состояния. — Сегодня с самой ночи писал кое-что на рецептах, выписанных врачом, а все потому, что ты унесла мой песенник. Я отдаю ему его тетрадь, и тот сразу листает страницы, забирая с тумбочки простой карандаш и те самые мятые бумажки, на которые лекарства просто не умещаются. — Когда закончу песню, можешь отдать ее Намджуну? Он займется аранжировкой. Я киваю, отворачиваясь к окну. Так Юнги не сможет увидеть моих слез. Но я просто не могу смотреть на него такого и не плакать. Больничные палаты и этот стойкий запах лекарств мне снится по ночам в кошмарах. И мне хочется ущипнуть себя прямо в этот момент, чтобы проснуться и увидеть, что я в нашей квартире с Мином, он возле меня, обнимает подушку и мило сопит, улыбаясь во сне. Но я боюсь, что не проснусь, если просто ущипну себя, что это никакой не сон. — Здесь нужна рифма... — Юнги тяжело вздыхает. — Ладно, Намджун разберется. Чаги, можешь подать мне воды, пожалуйста? Смахивая слезы, я натягиваю улыбку и передаю Юнги стакан прохладной воды. Его руки трясутся, пока он отчаянно старается напиться. Он тоже наверняка знает, что совсем не счастливчик, но держится молодцом. — Ты уже завтракал? — осматриваю его бледное лицо и легкую улыбку на потрескавшихся губах. — Медсестра сказала, ты плохо ешь. — Просто не хочется, — он вновь склоняется над тетрадью, неровным почерком быстро записывая потоки слов. — Так нельзя, ты должен хорошо питаться. — Ага, — Юнги и не слушает меня. Он никогда меня не слушает, весь в работе, даже когда при смерти. — Я разговаривала с твоим врачом, он мне сказал... — я осекаюсь, потому что парень резко поднимает голову. Его взгляд сталкивается с моим и от улыбки не остается и следа. — Это ведь не точно, — он успокаивает не только меня, но и себя заодно. — Я чувствую себя нормально, почти ничего не болит. — С каких пор ты перестал замечать боль и называть это «нормально»? — лучше бы он не лгал мне, потому что я становлюсь чертовски злой из-за его лжи во благо. — Уже сравнительно давно, — Мин подмигивает мне, черкая карандашом в тетради. — Ночью столько вдохновения было, а сейчас словно все из головы выпустил... Чаги, быстренько, поцелуй меня. — Что? — я удивляюсь. Он никогда не просил меня о подобном, особенно после того как заболел. Даже когда я брала инициативу, он отступал, говорил, что еще не время/ему не хочется/и без того все болит. А теперь хочет, чтобы я его целовала? — Вдохновение непременно вернется, как только ты меня поцелуешь. И я делаю то, о чем он просит. Его губы не такие мягкие, как обычно, но я слишком соскучилась, а он очень старается, прижимаясь холодными пальцами к моей щеке и поглаживая ее. — Совсем другое дело, — он намеренно быстро моргает, пытаясь избавиться от подступающих слез, но они все равно стекают по его щекам. Юнги сразу вытирает их рукавом больничной рубашки. — Что-то я совсем расклеился... Как и я. Не могу больше смотреть на все это, хочется выть от безысходности, рвать и метать, хочется сделать хоть что-то, чтобы помочь моему Юнги, но я бессильна. — Тебе еще не пора идти? Кажется, у меня скоро тихий час, — я тянусь к его тетради, но он рефлекторно прижимает ее к груди. — Заберешь в другой раз. — Доктор против того, чтобы я оставляла какие-либо вещи, тем более, ты же не отлипнешь от нее. Уйду, будешь писать, вернусь, все равно будешь писать. — Не буду, — Юнги сильнее сжимает тетрадь, отчего костяшки на его руках белеют. — Позволь только в этот раз. Потом заберешь ее. Честно. — Но только в этот раз. — Потом не забудь ее Намджуну отдать, обещаешь? — Обещаю.