you & me

      Когда Чимин залпом выпивает второй стакан низкоградусного, Тэхён не выдерживает — одёргивает его, осуждающе сужая глаза и не давая поднести к себе бутылку за новой порцией. Пальцы с силой сжимают горлышко, когда Чимин пытается вновь приблизить то к себе, желая выпить третью рюмку за прошедшие две минуты, но только возмущённо выдыхает под пристальный и тяжелый взгляд со стороны.       — Ну и пожалуйста! — демонстративно высказывается Чимин, падая на спинку стула и отворачиваясь от лучшего друга. Он смотрит на горящий экран компьютера, отмечая персонажей игры, улыбавшихся ему с заставки. Даже эти 2D улыбки страшно раздражают сейчас.       Нахмуренные брови Тэхёна расслабляются и приподнимаются, на переносице появляется складка. Злость сменяется грустью, что вырывается из него протяжным вздохом.       — Чимин-и, я прошу тебя, напиваться сейчас не выход.       — А что выход?! Он бросил меня, Тэ! Просто встал, вышел, даже не пытался выслушать, боже, — Чимин уронил лицо в ладони, вдыхая полной грудью и пытаясь не поддаться истерике. Получается плохо, и на уголках глаз уже начинают скапливаться слёзы. — Как до такого дошло? Как так получилось, что он узнал?       — Кто же знал, что он встретится с этим ублюдком Сичхулем? Ох, бро, ну нет, ну мы ведь прошли это, — Тэхён ведёт стулом по полу, противно скрипит ножками, но приближается, хлопая друга по плечу.       Только вот Чимина этот жест не успокаивает, и Тэхён не возражает, когда тот всё же выпивает залпом новую дозу алкоголя. Чимин почти давится, чуть закашливается, а потом утирает сопли полосатым рукавом матроски. Немного большеватой ему, свисающей с плеча. Кажется, и не его вовсе.       Раньше этот факт не удивил бы его, но сейчас, вдохнув, он улавливает знакомый запах одеколона, более терпкого, чем его, но хорошо гармонирующего, и невольно кривится, вздрагивая от нового приступа слёз. У него уже опухли глаза, дышать из-за заложенности в носу просто невозможно, а из горла не вырывается ничего, кроме хрипов. Когда он в последний раз так плакал? И плакал ли вообще? «Лучшая годовщина, Пак Чимин», — с горечью думает парень, желая упасть на стол лицом. Желательно, разбивая то, чтобы боль в груди смогла заменить себя хоть чем-то.       Только вот рядом Тэхён, его верная поддержка, которая не позволит тому ничего с собой сделать, как бы Чимину не хотелось. А потому он выпивает уже четвёртую порцию и отставляет от себя бутылку. Потом будет плохо.       — Он ведь не насовсем ушёл, Чимин-а, — проговаривает своим низким, успокаивающим басом Тэхён, продолжая поглаживать друга по спине. — Всё образумится, вот увидишь. Боже, вы ведь самая приторная парочка всего нашего окружения вот уже третий год! Ты действительно думаешь, что он просто так уйдёт?       — Зачем ему такой, как я? — с отвращением спрашивает Чимин, а рука его невольно тянется к виску — туда, где красуется татуировка шипастой розы. Напоминание не всем — самому себе, кто он, нет — что он в этом мире.       Сумевший изменить себя, свою жизнь — ради счастья, ради будущего, ради самого себя, но не способный избавиться от призраков прошлого. Появляющихся, когда он не ждёт, дотрагивающихся до него, кричащий своё «Подстилка!», желая задеть и напомнить, для чего он в этом мире. Но ведь Чимин не для этого был рождён. Теперь, спустя долгие годы, он понял это. То — лишь время, когда ему нужно было выжить в огромном городе в одиночку, без денег и возможности найти элементарную крышу над головой. Разве это грех?       Возможно, и нет, думает Чимин. Но вот обманывать самого дорогого человека на протяжении четырёх лет; врать про прошлое, про работу, которую он бросил ради него же, из-за чего жизнь стала сложнее, но счастливее. Это был грех, за который тот теперь расплачивается.       Тэхён знает, как это гложет Чимина. Знает, а потому отнимает его руку от лица, не давая больше царапать злосчастный цветок на скуле, раздирая покрытые коркой раны и тревожа старые шрамы.       — Все эти годы нужен же был. Думаешь, сейчас что-то поменяется? — Тэхён по-мягкому улыбается, пытаясь вселить тем самым уверенность в покрасневшие глаза, а затем хохочет, трепля по рыжим волосам. — Просто поговорите. Вам нужно поговорить.       — Я так не хочу, Тэ. Можно я останусь сегодня у тебя? — молящие глаза устремились в чужие, и парень даже попытался улыбнуться самым милым способом, на который он вообще сейчас способен, но только это не срабатывает.       — У вас три года. Тебе нужно вернуться.       Чимин громко выдыхает, падая на плечо друга и чуть взвывая. Алкоголь подействовал на него, чуть шатая рассудок, но это не мешает погружаться в собственные мысли, не приносящие ничего, кроме как боли и разочарования в самом себе. «А что, если...», повторяющееся до бесконечности, почти сводя с ума, но Чимин ничего не может с этим поделать. Он сам нарёк себя на подобное.       Принимая предложение на вызов такси, Чимин ещё долго стоит в коридоре друга, то и дело спрашивая, хорошая ли это идея, интересуясь, не может ли он всё же остаться, потому что алкоголя в бутылке ещё много, а мыслей в его голове ещё больше, но все слова Тэхён прерывает своими доводами о том, как Чимин должен поступить на самом деле, и тот не может возразить — хотя бы из-за звонка приехавшего такси.       — Пожалуйста, поговорите с ним, — говорит Тэхён перед тем, как отправить друга за порог. — Я уверен, что он хотя бы выслушает тебя.       — А если нет? — почти слезливо интересуется Чимин, готовый разреветься только от мысли о том, как на него вновь повышают голос и, упасите от этого, поднимают руку. Такого не было, сегодня или когда-то раньше, но парень боится, что рано или поздно подобное настигнет его за совершенные глупости. Заслуженно? Конечно. Но не менее обидно.       Тэхён смотрит совсем немного с укором, но всё же улыбается, более низким голосом отвечая:       — Если нет, то я самолично нагряну к нему и надеру тощий зад.       Взглянув на весёлую улыбку друга, Чимин и сам улыбается. Он роняет тихое «Спасибо, Тэ», а после разворачивается, прощаясь и обещая написать ему, когда вернётся. Только после того, как дверь за ним закрывается, а он остаётся один на один с собой посреди лестничного проёма, Чимин понимает, как ему страшно.       В салоне душно, водитель слушает ужасную музыку, пытается что-то спросить у Чимина, потому что «уж слишком вы грустны», но тот отсмеивается, говорит, что всё в порядке, а сам по привычке продолжает царапать татуировку, делая новые царапины и невольно усмехаясь от воспоминаний о том, как из раза в раз его ругали за это. Наклеивали смешные пластыри с медведями или жирафами, клея после такие же себе. «Просто за компанию».       Чимин отмахивается от непрошеных мыслей, благодарит водителя и, отдавая деньги, выходит из салона. Он утирает и без того красные глаза, вдыхает ночной воздух и смотрит на дверь подъезда перед собой. Сможет, это ведь не сложно. Просто вернуться туда, куда возвращается уже второй год каждый день. Просто. Так просто!       Невероятно сложно, переступая через ступени. Слушая своё собственное сердце и шаги, отдающиеся в голове громкими криками «лжец!» и «как ты мог?!», скручивая его, заставляя остановиться посреди площадки и отдышаться. Чимин хмурится, смотрит вперёд и думает сбежать. Но потом уверенно берёт себя в руки и подбитым зверем продолжает шагать вверх. До заветной двери, что, к удивлению, даже не заперта. Значит, дома.       Мысль эта подкидывает сердце к глотке, давая ему после упасть у самых ног. Чимин зажмуривает глаза и перешагивает порог, погружаясь в полумрак коридора. Пахнет домом, и именно этот запах вызывает в нём все те противоречивые чувства: сбежать и просто упасть на пол, никогда не покидая это место.       Скидывая обувь в угол, парень отмечает чужие кеды — те самые, что были обуты сегодняшним утром. Те самые, что резво переступили порог их квартиры, громко хлопая дверью. Оставляя после себя не только гнетущую тишину, но и пустоту, вмиг разросшуюся на душе Чимина. Она продолжала давить на грудную клетку изнутри, не давая вдохнуть воздуха и проронить хоть слова. Чимин не может говорить — он просто идёт туда, где на пол падает желтый квадрат света.       Тишина нарушается его собственными тихими шагами, столь громкими сейчас, что Чимин хочет провалиться сквозь землю. Он знает, что не остаётся незамеченным, но всё равно старается двигаться как можно более незаметно. Для самого себя, для убеждённости. После замирая, впиваясь пальцами в дверной косяк и не сводя пристального взгляда с рыжей макушки того, кто сидит к нему спиной.       В молчании, в кромешной тишине. Несмотря на то, что телевизор выключен, взгляд сидящего непременно устремлён в чёрный экран. Не нужно обходить, проверять, убеждаться — Чимин просто это знает. Тело того неподвижно, уложенная на подлокотник рука сжимает потёртую со временем ткань. Но не двигается, он даже не поворачивается. Не делает ничего. «Быть может, спит?».       Не спит, понимает Чимин, когда встречается с чёрными глазами через отражение в телевизоре. Он невольно вздрагивает всем телом, расширяя зрачки и виновато поджимая губы. Столько хочется сказать, но слова просто застревают в глотке, не имея шанса найти выход. Почти скулит, воет, ногтями скребёт по дереву, но молчит, ожидая хоть какого-то действия со стороны. Закричит? Прогонит? Чимин не знает, правда, но так хочет узнать. Чтобы пытка эта закончилась как можно скорее.       Только вот пытка не прекращается, а у Чимина голова кружится далеко не из-за алкоголя — из-за эмоций и адреналина, что хлещут в крови. Ему и стыдно, и совестно, совершенно невозможно. Не так он должен был узнать о его прошлом. Не так всё должно было пойти с самого начала. Но что теперь Чимин может? Лишь оправдываться бесполезными, как ему кажется, словами.       — Юнги... — тихо тянет Чимин и сам свой голос не узнаёт. Сглатывает громко, не видя ни малейшего движения со стороны, кривится, но смотрит. — Юнги, пожалуйста, прости меня.       Говорить не просто сложно — невозможно. И как же жалко он звучит! Обычно уверенный и целеустремлённый, теперь похожий на подбитого зверя, обиженного всем миром. Противно от самого себя.       Почему он вообще здесь? Для чего вернулся? Чтобы извиниться? А простят ли его? Чимин так не уверен в этом. Кадры сегодняшнего утра проносятся перед глазами подобно старому фильму, плёнка которого покорёжена, но так ярко въедается в глаза и память, что даже тошно становится.       Те расширенные от злости и неверия глаза. То «Скажи, пожалуйста, что это не правда», выбивающее из Чимина кислород. Он задыхается, как задыхался парой часов назад, ждущий, что сейчас его ударят. Но человек перед ним просто обулся, сбегая, отталкивая, когда за рукав ветровки схватились пальцами. Чимин плакал, кричал, срывал голос и молил, чтобы его послушали, попытались выслушать, хотя бы дали объясниться, но всё в пустую.       «Я услышал слишком много»       А после — хлопок, разбивающий вдребезги чужое сердце.       Чимин вздыхает, чувствуя, как влага вновь касается его щёк. Глаза будут страшно болеть, только вот поделать с собой он ничего не может.       — Я не хотел, чтобы ты знал об этом, — продолжает Чимин, но взгляд его больше не встречается с чужим. — Не хотел, чтобы ты знал такого меня. Это в прошлом, всё это в прошлом, я клянусь тебе! Я больше не продаю своё тело. Я прекратил это делать после встречи с тобой. Ты ведь помнишь? Помнишь то время? Боже, Юнги, правда, прости, я не хотел, чтобы ты знал об этом, правда, прости меня.       Чимин проглатывает некоторые слова, захлёбывается плачем и истерикой, то повышает голос, то понижает его. Он не находит себе места, хочет сжаться в углу, но вместе с тем не может и шага в сторону сделать. Продолжает стоять, продолжает ковырять свежие раны, позволяя крови появиться из-за подсохших корочек, сорваться вниз, по скуле и подбородку, после пачкая белые полосы водолазки. Ему почти жалко, ведь это не его вещь, схваченная утром по случайности, а теперь испорченная им же. От этого ему становится только хуже.       Настолько, что он не замечает, как заговаривается, как уже не говорит — просто невнятно бормочет одно и то же, всё то самое «прости» и «я не хотел», тонущее в его собственных слезах. Ему тошно и плохо, и хоть бы одно слово прозвучало со стороны! Но там лишь тишина, которая забилась шумом в собственной голове и голосом мыслей, вторящих ему, заставляющих повторять одно и тоже и чесать, раздирать, уничтожать клеймо. Это напоминание, которым он наградил сам себя.       Потому что шлюха никогда не сможет полюбить. Потому что они не достойны счастливой жизни. Потому что Чимин не достоин всего этого.       Так считает он сам, считал все эти долгие годы, глядя в зеркало, на это тату, на себя прошлого и судьбу, что из раза в раз заставляет его проходить через это. И ничто не может остановить эти разрушения, эти наводнения, что сносят рассудок парня с ног, позволяя тому затонуть, утопиться.       Ничто, кроме грубоватых на ощущение рук, крепко сжимающих его запястья. Чимина трясёт, когда он чувствует чужое тепло на своей коже, когда он видит перед собой широкую грудь, обтянутую полосатой тканью, которая, кажется, немного маловата своему носителю. Когда он успел подойти? Чимин не знает, не понимает, теряясь в собственной истерике, что накатывает на него прибрежными волнами. Чужое тепло режет наживую, придавливает к полу воспоминаниями и не даёт сосредоточиться ни на чём ином. Он рядом, стоит перед ним, держит его за руку. Как раньше, чёрт побери.       Смелости не хватает, чтобы поднять взгляд выше, но это делают за него, укладывая руку на щёки, приподнимая, заглядывая в заплаканные глаза. Чимин хочет отстраниться, понимая, что пачкает Юнги кровью, но тот не позволяет, заставляя замереть своим голосом.       — Прекрати. Почему ты продолжаешь это делать? Чимин. Ответь мне, — он не разбирает, что звучит в голосе Юнги. Осуждение? Раздражение? Чимин просто элементарно не понимает, а потому теряется лишь сильнее, не зная, что ему делать, что говорить. Что он хочет сказать, а что от него ждут?       — Это метка. Это... не тату. Клеймо, как у скота, — Чимин глубоко вздыхает, вспоминая, как из раза в раз пытался избавиться от рисунка. Тщетно. — Пожизненное напоминание о том, что я лишь вещь. Я не хочу быть вещью, Юнги.       — Ты не вещь, Чимин.       — Я не хочу быть тем, кем был раньше, я не тот, кто я раньше, Юнги, прости, прости, прости меня.       Голос Чимина обращается в шепот, когда он говорит последние слова. Опущенная голова упирается лбом в широкое плечо, и он чувствует, как тёплые руки окутывают его плечи, согревая, возвращая чувство защищённости, которое, как ему казалось, он уже и вовсе потерял. От чувств этих его буквально разрывает изнутри и хочется просто верить, что это не сон.       Он ведь сейчас не у Тэ, отключившись на его диване после очередной стопки. Он ведь сейчас дома, и Юнги обнимает его, гладит по спине своими широкими ладонями, шепчет что-то в самое ухо, пытаясь успокоить и заверить, что всё хорошо. Ведь это правда так? Это не очередная галлюцинация, вызванная мечтами о том, что всё будет хорошо?       Всё уже никогда не будет хорошо, думает Чимин. У него не должно быть всё хорошо. Как много раз ему напоминали об этом! Чужие взгляды и резкие вскрики, удары и пощёчины, совершенно точно не запрещённые в том месте, где жил и работал ещё совсем юный Пак Чимин.       И как много раз Юнги рушил данные мысли, напоминая, как он важен. Далеко не для мира — для него самого. Словами и поступками, говорящими намного больше, чем мог себе позволить на самом деле скромный и смущённый Юнги. Чимин любит его за это. За это и ещё сотню и одну других причин, говорить о которых может бесконечно.       — Чимин-и, — зовёт Юнги совсем-совсем тихо, будто бы боясь спугнуть, — посмотри на меня, пожалуйста.       Чимин зажмуривается, вновь чувствуя тепло от руки на своём лице. Его кровь липкая, ещё не остывшая, ощущения от неё странные и неприятные, но парень пытается не зацикливаться на этом. Он чуть отстраняется, всё ещё глядя в район груди, но покорно поднимает глаза, замирая, когда взгляд падает на шипастую розу на виске Юнги.       Рот Чимина то открывается, то закрывается, взгляд скользит по прозрачной плёнке, закрывающей свежую татуировку, а сердце в груди заходится подобно мотору, болезненно ударяясь о рёбра. Он хмурит нос, щурится и не понимает, почему в глазах напротив столько теплоты и сожаления.       — Извини меня, Чимин-и, — говорит Юнги, не отводя взгляда. Его голос разливается болезненным теплом по всему телу Чимина, потому что кажется ненастоящим. Он просто не может поверить в это. — Я не хотел пугать тебя. Не хотел кричать. Так поступать с тобой. Мне жаль, что я разозлился. Но злость эта была не на тебя; не на то, что не рассказал мне. Не вся злость. Я злился за те слова, что говорили про тебя.       — Что он говорил? — почти бесслышно спрашивает Чимин, пугаясь, но Юнги лишь отрицательно качает головой. Он улыбается и проводит большим пальцем по щеке в попытке успокоить.       — Это не важно, я всё равно не верю ни единому слову. Он пытался отнять тебя у меня. Но никто и никогда не отнимет тебя у меня.       Дыхание перехватывает от сказанных слов. Чимин будто бы тонет, желая разреветься не то от разрывающей его боли, не то от счастья, рвущегося наружу дерущим глотку криком. Но единственное, что он может — тихо сопеть, хрипя вырывающимся из него воздухом. Упивается, дышит. Чувствует.       Чимин прикрывает глаза, когда чужой лоб соприкасается с его. Идентично рыжие пряди путаются друг с другом, родное тепло согревает не тело — саму душу. Слова Юнги ложатся на плечи мягким покрывалом, призрачным, неосязаемым. Если это сон, то Чимин не хочет просыпаться никогда.       Они дышат в унисон, слушая лишь сердцебиения друг друга. До тех пор, пока Юнги не оставляет короткий поцелуй на пухлых губах, после чего, заглядывая в тёмные зарёванные глаза, не роняет фразу, выжженную на самом чиминовом сердце.       — Теперь это не клеймо, Чимин-и. Теперь это знак того, что я есть у тебя.       Глаза напротив широко распахиваются, сказанное проникает в него, растворяясь в венах обжигающим огнём. Чимин морщится, будто бы ему невыносимо больно, но всё равно улыбается. Руки его невольно цепляются за чужие, проходят по груди и плечам, после обхватывая щёки точно так же и целуя, целуя. Скулу, щёку, подбородок, нос, лоб и губы, губы, снова и снова, легко и непринуждённо, пытаясь вложить в это все свои мысли, чувства, которыми переполнен парень, но которые он не может произнести вслух.       Лишь жалкое «Юнги, Юнги, Юнги», срывающееся с покусанных губ, немного смазливое, зарёванное, хриплое. Чимин не то смеётся, не то вновь плачет, а после смотрит своими верными глазами в точно такие же: преданные, тёплые, горящие самым ярким пламенем, словно не они вот уже четыре долгих года нарушают покой друг друга.       — Чем я заслужил тебя? Я думал, что ты ушёл навсегда, — Чимин всё ещё боится, но признаётся, невольно жалея. Не лишнее ли? Не напоминание ли это?       Только вот Юнги улыбается — так, как не улыбается никому, кроме стоящего напротив.       — Я никогда тебя не покину. Разве я не обещал? — он тихо смеётся своим хриплым смехом, щурится до морщинок в уголках глаз и улыбается дёснами. Холодный для всех, но самый нежный для Чимина. Его Юнги.       И вновь лбом ко лбу, глаза в глаза. Вселенная, весь мир — к чёрту! Не теперь, не в этот день, не в эту минуту. Ничего нет, кроме тёмных омутов напротив, наполненных самым глубоким и чувственным. Возможно ли такое? Ни Чимин, ни Юнги — никто из них не верит. Не верит, но чувствует.       — Пообещай мне только одно, Чимин-и, — говорит Юнги уже совсем тихо, прикрывая глаза. Просто стоять так, просто чувствовать, просто знать, что рядом. В его руках тело чуть ли не плавится от ощущений, и это лучшее для него. — Пообещай больше никогда не скрывать от меня ничего. Мы не можем ничего скрывать друг от друга.       — Потому что я — это ты? — спрашивает Чимин.       Юнги открывает глаза.       — И потому что я — это ты.       Теперь, думает Чимин, они достойны.