Можешь поцеловать его

— Югём. Югём, смотри на меня, эй, все хорошо, — голос передергивает и встряхивает, подбрасывая на заоблачные высоты. — Все будет хорошо, успокойся, ладно? Я здесь. «Он боится тебя, » — шепчет гремучая гадюка из-за висков. Лоб гудит так сильно, будто в мозгу под ним копошатся черви. Ким судорожно мотает головой, чувствует, как едва заметно трясется нижняя губа — он думает, что сейчас расплачется. Глаза у Конпимука огромные и испуганные, руки чуть вытянуты вперед, пальцы чуть касаются — все едва, все тихонько, — «он боится тебя, Гёми». — Ты ч-чего, эй… Я не шучу, Югём-а, перестань, это страшно выглядит, — глухой рваный смешок вырывается из чужой глотки — пересохшей, — голос дрожит рывками, пальцы — опережают на пару фаз, но по Бэму о другом и не подумаешь: ему страшно, ему действительно очень страшно. Югём улыбается, обнажая десна, смотрит пустыми глазами перед собой и слушает — не Бэма. От этого еще страшнее. — Слышишь, Гёми? Я тут, только успокойся. — Гёми, — тупо повторяет за ним Ким, потому что это прозвище придумал не Бхувакуль. Его придумал детский шепот из-за стены, звонкий смех в голове, — «эй, Гёми, я хочу поиграть!» Ему было чуть меньше трёх лет и он понятия не имел, что так не у всех. — Не Гёми, — через паузу поправляет себя Югём, звонко, насмешливо и бездумно. «Молодец!» — щебечет змей, целуя умело связанные запястья. У Кима бешено бьется сердце, и он судорожно наклоняется вперед, заставляя Бэма отскочить — «не расстраивайся, » — шепчет кто-то, — «не расстраивайся, ты никогда не будешь один». — Ты боишься меня? — негромко озвучивает Югём. — Чего? У Бэма слишком туго затянуты руки за спинкой стула, а ноги закреплены подле ножек. У Бэма сухо во рту из-за снотворного и очень сильно болит голова — так, будто в ней с десяток наковален, а не две крохотные. У Бэма одна паническая атака волной накрывает предыдущую, и он не имеет права показать ни одной. Он не уверен, имеет ли даже право честно отвечать на вопросы — такие прямые, очевидные. Неужели Югём не видит, что творит? — А ты как думаешь, придурок? Боже, Югём-а, пожалуйста, развяжи меня, я помогу тебе, вместе мы справимся с этим. — С этим, — отзывается Ким и заливается хохотом. — Ты боишься меня, — сердце ёкает едва ощутимо в момент осознания, но змеиные крылья оборачиваются двумя кольцами вокруг него — и уже теплее, уже не так плохо. «Слышишь, Гёми? Ты не один». — Я не один, — повторяет Югём. Конпимук не спрашивает, он даже не вздрагивает, — глаза упрямо сосредоточены на взгляде Кима, все таком же пустом, пространном, в надежде уловить малейшую искру сознания, понимания, — хотя бы одну, этого хватило бы, чтобы вытащить друга. Наверное. — Давай ты развяжешь меня, и мы все обсудим, м? «Неуважительный тон, » — шепот, — «почему он не уважает тебя?» — Он не должен, — негромко отзывается Югём. «А меня?» — Ты плохо себя ведешь. Я не могу развязать тебя. Бэм глухо всхлипывает, сорвано хихикая. Он запрокидывает голову назад, жмурясь и глотая слезы, — что это за чушь? У Югёма в руках блестящая неоновыми огнями пушка, в глазах плавают далёкие туманности, и голос звонкий. К слову, привычно звонкий, — единственное, что здесь привычное, и это рвет крышу. Конпимук громко кричит в потолок, заставляя Кима с интересом сосредоточиться глазами на его горле — на секунду, но этого хватает, чтобы заговорить снова. — Что, блять? Я тебе кто вообще? Отпусти меня сейчас же, Ким Югём! — Не кричи. Не всё блестящее — разноцветные стеклышки из-под бутылок с пляжа, — отчетливо проносится в голове Бхувакуля. Дуло к виску приставлено достаточно настоящее, — думает он. Больше не шевелится — замер. «Природные инстинкты, » — улыбается шепот. Югём держит его улыбку ближе смеха Бэма, — кто-то думает. Мысли висят в густом воздухе, не проходя даже в пределах родной головы, — так напряженно. Наверное, если закричать, волны застынут в комнате, видимые. Возможно, будет и шанс разобрать висящие там слова, — это как горизонт событий. Войти можно, а выйти никогда не получится. «Меньше слов, Гёми, » — змея гремит хвостом очень болезненно, бьет по вискам и затылку. Ким морщится, жмурит глаза и трясет головой. — Мне больно. «Ты плохо себя ведешь». — Я могу помочь тебе, Гёми, пожалуйста, только отпусти меня. «Не двигайся». — Не двигайся. — Югём-а, боже, не сделай чего-нибудь очень глупого, пожалуйста, мы, правда, можем помочь тебе, только борись с этим сам, умоляю тебя. «Югём-а». Ким смотрит прямо в просящие глаза Бэма, не в силах отвести взгляда. Держит пистолет одной рукой, обходя стул и развязывая запястья второй, — свободно, не в первый раз. Тут повязать не смог, зато свои развязать до сих пор не получается. На глаза накатываются слезы, — «слабак». — Т-ты говорил, что я не один. «Перестань». — Ты не один, Гёми, милый, послушай меня… «Молчи». — Закрой свой рот! — голос срывается, на глаза наворачиваются слезы, Югём перехватывает руку Бхувакуля, потянувшуюся, чтобы отвести пушку. Он крепко обвивается пальцами вокруг запястья, хватаясь за последнюю тростинку в паническом ужасе. Бэм весь дрожит. «Он должен боятся тебя!» — Почему… Югём подводит удерживаемую руку к своей второй, ждёт. — Чего ты хочешь, Гёми? — Держи. У него на губах соленая улыбка, больные глаза и совсем никакой жизни. В щеках белыми пятнами играют опарыши бабочек, — «точно бабочек, моё золото». — Ты свихнулся? — Держи! — вопит. Бэм берется дрожащими пальцами за ствол, приставленный к его голове. Югём обхватывает чужие теплые от липкого испуга руки своими ледяными, прогнившими, и тянет пистолет от виска к сердцу. — Здесь. Улыбается. Бхувакуль дрожит, никак не реагирует и смотрит только на пушку — молча, ноль эмоций, ни взгляда на Югёма, ни одного лишнего слова, — ничего. Большим пальцем Ким поглаживает тыльную сторону чужой ладони. — Югём-а… — Молчи, пожалуйста… — Он молчит? «Не отвечай». — Гёми, пожалуйста, ответь мне… — Жми. «Тебе будет легче, если ты сделаешь это сам?» — Ты сказал, что нельзя. «Правильно, мой сладкий». Бэмбэм не слушает, — морщится, вздрагивает, внутри толпами жуки-мурашки по позвоночнику носятся — кричат, мигрируют куда-нибудь, где можно спастись, — где-нибудь вообще еще можно спастись? У Конпимука сердце едва бьется, а голова кружится от недостатка кислорода, — похоже, дышит слишком часто. Ему плохо, ему очень-очень плохо. Пускай Югём сам выстрелит, если ему это вдруг так необходимо. — Ты можешь сделать это сам? — Нет. — Я люблю тебя. «Ложь». — Я не верю тебе. Югём наклоняется и обнимает Бэма свободной рукой. На губах пляшет глупый пустой оскал, — ни эмоции, ни единого чувства. Ничего. Конпимук послушно приближает пушку ближе к груди. Бхувакуль видит краешком глаза, как трясутся у Кима губы. Думает, что тот расплачется, но не верит, — после этого разговора, после этих улыбок, смешков и хохота? Ни за что. Югём двинутый на одиннадцать из десяти возможных, он не расплачется. Югём негромко шепчет себе под нос срывающимся шепотом, слова нахлестывают друг на друга, заставляя давиться ими и задыхаться в попытке договорить как можно быстрее. — Он не нажмет, он не дурак, отпусти его, эй, пожалуйста, я сделаю что угодно, только отпусти его, он хороший… «Заткнись, ты уже обещал сделать что угодно. Делай». — Отпусти его, умоляю, пожалуйста… «Нет». — Гёми… Секунды не проходит, но секундная стрелка успевает ударить, — похоже, они были в середине чего-то огромного. Щелчок раздается на редкость громкий, возможно, ударил полдень. У Югёма щеки в густой органической соли, ему плохо, у Бэма в груди дыра от осознания «не успел, слишком поздно, » — с лучшим другом такое, а он не смотрел достаточно внимательно. «Молодец, мой мальчик. Можешь поцеловать его».