Не желаете ли вы поговорить о милосердии, что в сердцах наших?

– Не желаете ли вы поговорить о милосердии, что в сердцах наших? Улыбка на его губах будто медом смазана. Улыбка, что от уха до уха тянется и выглядит, надо отметить, довольно искренне, если взгляда не поднимать. Улыбка на его губах будто медом смазана, а в ледяных голубых глазах одна лишь ненависть. Ненависть, да еще и презрения не меньше чем полбочонка до кучи. Презрения к Тору, Одину, мидгардцам и всей Вселенной заодно. К Тору, что развалился на лавке неподалеку, оно особенно сильно. К Тору, что выглядит довольным жизнью как никогда и знай себе вращает весящий куда больше, чем можно подумать, зонт. К Тору, что вполне мог бы затеряться среди местных бродяг в своей одежде, а то и вовсе возглавить какой-нибудь клан. Локи не слишком силен в подробностях – жизненные реалии мидгардской черни его не очень-то интересовали. И, как оказалось, зря. На Локи – фирменная зеленая кепка с идиотским логотипом и футболка в тон. На Локи – блокирующий любую магию браслет и пристальный взгляд, что ни на секунду не перестает сверлить его затылок. – День добрый, сестра. – Кривляется совсем немного и преграждает путь спешащей по своим никчемным делам студентке, что на бегу болтает по телефону. – Не кажется ли тебе, что в этом мире слишком много зла? – Заглядывает в глаза для пущей убедительности, и улыбка превращается в оскал. Локи бы с удовольствием напугал ее, если бы мог. Заставил бы телефон обратиться в клубок змей или же наполниться лавой пластиковый стакан. Локи бы с удовольствием напугал ее и еще пару сотен снующих поблизости, если бы не проклятый, вызвавшийся быть его надсмотрщиком братец. Локи оглядывается даже, с сожалением позволив обогнуть себя удивленной девчонке, и, заткнувшись, на широкую ухмылку скалится. Приемный. Какое же счастье, что он приемный и не имеет с этим белобрысым увальнем ничего общего. Белобрысым здоровым увальнем, поддержавшим решение отца наказать его именно так. Локи повзрослел за два года, что они не виделись. Тор – тоже. – День добрый. – На шее Локи, окольцованного магией Фригг, что все еще сильнее его собственной, висит табличка с адресом и сайтом центра по борьбе с насилием. – Не желаете ли покаяться в грехах? Локи сует бумажки, что в его руках, без разбора, не глядя на лица тех, кого то и дело выхватывает из толпы. Локи сует бумажки, что в его руках, без разбора, но мечтает смять их все кучей и Тору, забравшись на него верхом, прямо в пасть все затолкать. Тору, что решил, будто народа становится слишком много и было бы не лишним держаться ближе к Локи, Суртур бы его побрал. Тору, что становится за ним, закинув зонт на плечо на манер двуруча или… молота. О, Локи прекрасно знает, что будет, если он попытается бежать. Локи предпочитает спорить с другими богами, но никак не с их оружием. – Отлыниваешь. О праотцы, за что вы были так жестоки? Почему ему не было позволено оставить при себе хотя бы один нож? Тор бы и глазом не успел моргнуть, как тот впился бы в его не защищенный панцирем бок. Но все есть как есть. У Локи – одни лишь усмешки и никакой другой защиты. Не оборачиваясь, давит из себя лучшую и, когда его рука с протянутым клочком бумажки оказывается отведенной в сторону в очередной раз, медленно цедит: – Зато ты со своими обязанностями прекрасно справляешься, наследник трона. Или Один перевел тебя в тюремщики? Почему меня забыли пригласить? – Я бы пригласил. Если бы знал, в каком из миров тебя искать. – А если бы нашел, то что тогда? – Притащил бы назад и запер в своей комнате, чтобы ты не натворил того, что успел. – Что я слышу? – Локи смущен, но вида не подает. Локи смущен упоминанием покоев, обстановка которых известна ему лучше, чем кому-либо, но разве стоит об этом говорить? Да и вспоминать не стоит тоже. – Неужто хваленое одиновское великодушие? Скольких воинов ты положил в последнем бою? Не расскажешь, о благородный брат? – Меньше, чем ты убил во время последнего визита на Землю. – На которую вы посчитали разумным меня вернуть. Я бы похлопал, да руки заняты. – Локи почти было оборачивается, но дама весьма преклонных лет сама выныривает из людского потока и направляется к нему. На ее лице – широкие солнечные очки, а на голове – безумное седое афро. Локи, недвусмысленно ткнутый в спину ручкой зонта, тут же принимается излучать дружелюбие. – День добрый, сестра. Веришь ли ты в то, что добродушие спасет этот мир? Женщина, ниже его на целых полторы головы, долго глядит снизу вверх, наморщив нос и приподняв брови. Улыбка Локи становится натянутой, Тор ждет развития событий с неприкрытым любопытством. Женщина, ниже его на целых полторы головы, выжидающе молчит. Локи смаргивает раздражение и склоняется к ней, доверительно понижая голос до шепота: – Ты веришь или разум твой поглотили тьма и жажда насилия? Секунды бегут. Тор, чье дыхание Локи чувствовал своей шеей, даже не шевелится. Локи, что хочет взбрыкнуть, как норовистая лошадь, и закричать. Локи дичайше бесит, когда простые смертные смеют его игнорировать. Но время идет, загораются первые фонари… а бабка все стоит. Смотрит и, вдруг крупно вздрогнув, замахивается на бога обмана своей сумкой. Шлепает его по не защищенному латами плечу и, смачно сплюнув себе под ноги, удаляется, напоследок буркнув что-то о проклятых сектантах. Локи же замирает с распахнутым ртом и в поисках поддержки неосознанно оборачивается к брату. К брату, что куда более сведущ в земных делах и душах. К брату, что, пряча улыбку в отрастающей бороде, треплет его по плечу. – Это все потому, что ты отлыниваешь. – Сам бы попробовал. – И именно потому, что отлыниваешь, никто из них не желает тебя слушать. – Все потому, что эта затея – унизительный бред! Верните меня в тюрьму! Требую камеру и кандалы! Хеймдалль, ты слышишь меня? Открой мост! – Хеймдаллю велено не отвечать на твои просьбы. – А я и не прошу, я требую! – По какому праву? Не ты ли вопил, что боле не асгардский принц? И неужто смертные тебя так страшат? Локи замирает даже и теряется на миг. На идеальном, прикрытом уродским козырьком кепки лбу залегает глубокая складка. – Что за бред? – Так докажи это. Распихаешь свои бумажки – и тут же назад. Или Локи – бог дешевых фокусов? – Тор подначивает его, совсем не искусно, так же топорно, как и раньше в юности, а то и детстве. Так же, как и раньше, Локи, считавший себя умнее дуболома брата, ведется. Просто потому, что может доказать свое превосходство. Просто потому, что может сделать это, ясно? – Ты возьмешь свои слова назад. – Сначала раздай. Локи смаргивает, на секунду лишь оставляя глаза закрытыми, а после, размяв шею, преображается. Улыбка на его губах будто медом смазана. Улыбка, что от уха до уха тянется и выглядит, надо отметить, довольно искренне, если взгляда не поднимать. Улыбка на его губах будто медом смазана, а в голубых глазах так и пляшут искорки-хитринки. Искорки, что Тор не видел, кажется, не одну сотню лет. Искорки, что присущи богу озорства, а вовсе не той его части, что дышит одним лишь обманом. У старшего из сыновей Одина что-то щемит в груди. Щемит, когда Локи, щедро раздающий улыбки и привлекающий внимание толпы, ненароком и Тору одну дарит. Отворачивается сразу же. – Вечера доброго тебе, брат! Что ты знаешь о страданиях, познал ли боль? Ведомо ли тебе милосердие? Или гнев – твой лучший друг? Тор делает два шага назад, чтобы не мешать. Тор кусает губы и то и дело проворачивает рукоять зонта в обхвативших ее пальцах. Решает, что позже скажет Локи о том, что на пути к исправлению у них стоит дом престарелых.