as you wish

Лето короткое, будто школьный звонок. Оно ненадолго, зря готовишь ночлег. Ты ступаешь на белый горячий песок, как дети вступают во взрослую жизнь и в нетронутый снег. Лето в переводе — as u wish, летом море — небо, море — земля, я покажу тебе, как горит Париж, я покажу тебе, как горю я. Это лето сухое, как запущенный туберкулёз, это — лето, а значит всё очень всерьёз.

***

Jimmy Eat World — The Middle

Последние майские дни, будто бы осознавая всю неизбежность своей непременной кончины, своё логическое завершение, горели в небе тысячью ярких вспышек весенних гроз на тонкой, расплывчатой в студенистой утренней прохладе линии горизонта. Донхёк проглотил их с трудом, оцарапав глотку острыми углами тягучего нетерпения почти так же, как царапает горло большая белая пилюля, с трудом проходящая по пищеводу даже с посланным вдогонку стаканом воды. Третий класс старшей школы, выпускной, экзамены — оказалось, переворачивать полностью заполненную строчками страницу жизни и начинать новую главу так легко, без особого труда и внутренних сомнений. Сжимая в руках плотную обложку корочки из высшей школы, порог которой он переступил три года назад, липнущий к влажным подушечками пальцев скользкий, блестящий глянцем футляр паспорта и хрупкий билет на другой конец света, Донхёк, вопреки всем логически правильным клише из фильмов, не чувствовал себя юным бунтарём, под крутой саундтрек сбегающим из страны в поисках призрачного намёка на успех и аморфное, чертовски размытое, но такое манящее счастье. В девятнадцать лет о счастье в глобальном его понимании не думают - хватаются за мелочи, видят в них особый смысл, задыхаются хрупкостью секунды, пойманной самым случайным образом. Донхёку всего лишь девятнадцать, но ему нравится думать о том, что вот он – ломает стереотипы, перебирая тонкими пальцами по ребристой ручке отливающего металлическим блеском в свете галогенных ламп под потолком чемодана, сидя на неудобном пластиковом стуле в зале ожидания своего рейса. Стрелка наручных часов движется медленно, всей своей непоколебимой уверенностью напоминая старую неповоротливую виноградную улитку, стрелка часов на экране мобильного —опережает ровно на минуту и две секунды. Донхёка пугает собственная обострённая чувствительность к подобным глупым мелочам, пока взгляд выцепливает из человеческого моря точно таких же ждущих ярко-красную помаду черноволосой толстушки, весело бренчащей браслетами на будто бы младенческих, с перетяжкой, запястьях; напряжённую складку между нахмуренных бровей высокого мужчины примерно чуть за пятьдесят в тонких хлопковых брюках песочного цвета и нежно-голубой рубашке с коротким рукавом; неоново-розовые ленточки в длинных белокурых косичках девочки лет восьми, тянущей высокую строгую маму на тонких шпильках за руку и что-то ей возбуждённо нашёптывая в аккуратное, будто бы немного эльфийское ухо. Донхёк смотрит на всех этих людей, улыбается одними губами, гремя колёсиками громоздкого чемодана по кафелю и скрипя по нему ребристой подошвой своих новеньких блестящих мартинсов, и чувствует себя совершенно точно так же, как и семь часов назад, когда завалился домой после непродолжительного лично для него выпускного. У Донхёка на правом плече кирпично-рыжий Kanken: в потайном кармане на виниловой подкладке мирно спит обклеенный разноцветными стикерами белоснежный ноутбук, в боковом - вышедшая из моды прозрачная my bottle с булькающим в ней мутноватым жасминовым чаем, в переднем - упакованная в плотный полиэтилен пачка ванильных кретек; на ногах стильные черные высокие мартинсы, ещё скрипящие хрусткой кожей, а в золотисто-каштановых волосах запутался лепесток терпко-сладкой акации. На лице ни единой эмоции, и только нервно подрагивающие уголки губ и мелкий тремор самых кончиков пальцев доказывают, что внутри у ступающего в новую главу юноши разворачивается тот самый последний день мирной жизни процветающего народа.

***

Париж с картинок в книжках и на веб-сайтах, посвященных туризму, разворачивается перед Донхёком пошедшим трещинами асфальтом и хмурым небом, затянутым в старое лохматое кружево пыльно-серых туч. На улице плюс пятнадцать и порывистый южный ветер, Донхёк прячет припухшие от слишком быстрого ритма и смены часовых поясов веки под золотистыми зеркальными стёклами солнцезащитных очков, ловит такси и выверенным до мелочей французским называет адрес нужного ему дома, приправив довольно долгую поездку ненавязчивой беседой с печальным водителем, легко и открыто улыбающимся на приятный, проглатывающий звуки акцент юноши. Донхёк не замечает собственных ошибок в казавшемся безупречном произношении, забывшись в грязноватом пейзаже широких проспектов, на фоне которых хмурым штыком возвышается шпиль Эйфелевой башни и плывут спешащие по своим делам разношёрстные, но пока что безликие французы. Перед подъездом дома, где ему предстоит провести два месяца перед неизбежным началом сочетанной взрослости, Донхёк впервые за почти сутки ожидания этого момента робеет. На стене дома - слегка обшарпанная выпуклая песочная штукатурка, увитая ярко-зелёными крупными листами глицинии, щербатые ступеньки щерятся мелкими рыжеватыми камешками, а из открытого окна на третьем этаже то и дело лёгкой волной игриво показывается уголок полупрозрачного белого тюля, вспугнутого порывами ветра и закрученного в тугую спираль вместе с «Весной» Вивальди. Донхёк поднимается по бесконечно длинной лестнице на свой последний пятый этаж, слушает переливы будто бы накрахмаленной мелодии скрипки, шумно тянет в лёгкие запах лукового супа и немного душный Dahlia Divin, и думает, что ему здесь понравится. С одной только погрешностью – на случайность.

***

Неделю спустя Донхёк устаёт от ошибочно ленивой насыщенности парижской жизни. В ней много отличий, смешанных с восприятием времени и реальности, но в целом и общем - всё почти точно так же, как и в привычном до раздражающего зуда под кожей Сеуле. Тёплая постель в небольшой квартирке на одну комнату, заправленная в идеально белый футляр постельного белья; просторная деревянная кухня, напичканная современной техникой; голубой кафель с золотистыми узорами в совмещённой ванной комнате. Утро Донхёка начинается в девять часов: одна ванильная кретека, которые тут, как оказалось, довольно трудно найти, чашка обжигающе горячего жасминового чая и ещё хрустящие со вчерашнего дня пшеничные булочки с персиковым джемом, пятнышко апельсиновой зубной пасты на припудренной золотом керамике умывальника. Затем Донхёк затягивает потуже любимые мартинсы, припыленные постоянным ношением и ленью, уже не такие блестящие, но всё ещё хрустящие, поправляет непослушные пшеничные пряди волос, лезущие в глаза, и закидывает на правое плечо лёгкий из-за отсутствия ноутбука рюкзак, отправляясь в очередное небольшое путешествие. Если поначалу было сложно привыкнуть к разнице во времени, то сейчас, спустя две недели, Донхёку впервые кажется, что его своеобразная акклиматизация закончилась. У него нет каких-то определённых списков и планов для обязательных галочек посещения, но в утро понедельника второй недели его парижских каникул ноги сами несут его на шумную Тертр, и Донхёк тонет, тонет в звучных переливах разнообразной речи, льющейся со всех сторон музыке и звоне посуды из небольших, на вид чертовски уютных бистро по краям площади. Здесь так много людей – средоточие человеческого восторга и таланта; Донхёка окликают, предлагают нарисовать, – он всем улыбается вежливо и шепчет едва различимое «non, merci»*, прекрасно понимая, что в царящем здесь шуме его никто не слышит. Глаза цепляются за быстрые карандашные и угольные наброски в альбомах многочисленных художников, за их лица – яркие и живые, усталые, но пропитанные жизнью и радостью этой самой жизни настолько, что перехватывает дыхание. Донхёк улыбается каждому из них, улыбается искренне и уверенно, а затем замечает его. У него очереди на рисунок почти нет – собиравшаяся вокруг толпа скорее просто наблюдает, чем жаждет быть запечатлённой на плотной бумаге быстрыми штрихами угля. На нём широкие чёрные трикотажные брюки, чёрно-белые классические конверсы и гофрированный жёлтый свитер. На затылке невидимками пришпилен клетчатый берет, на лоб падают отливающие синевой на ярком утреннем солнце пряди волос. Длинное узловатое золото пальцев густо перечёркивают многочисленные угольные пятна, под продолговатыми аккуратными пластинками ногтей – густая крошка. Донхёк успевает заметить острые черты лица, выступающие скулы и впалые щёки, быстрый, но чертовски точный портрет маленькой девочки, сидящей на коленях у своей мамы, и обжигающий взгляд льдисто-голубых глаз, прежде чем наплыв очередной порции зевак оттесняет его в сторону.

***

– Salut. Mom nom est Mark.** Красивым шрифтом на подкорке памяти Донхёка, пока он дрожащими губами пытается выдавить из себя ответную непринуждённую вежливость, но получается только сдавленное «Donghyuk» потрескавшимися губами. Потому что улыбка у Марка совершенно прекрасная, а брови-чайки насмешливо и игриво приподняты под тёмную линию непослушной чёлки. В его глазах блестят совершенно безобидные смешинки, и от одного взгляда в эти две нежно-голубые бездны хочется улыбаться, петь что-нибудь из репертуара The xx или Шер и влюбиться. Опрометчиво, с долей безрассудства, которое присуще только молодым и отчаянно жаждущим жизни. Донхёк ещё юн и толком не жил, но его тянет, тянет на дно этой небесной бездны за считанные секунды с той скоростью, с какой десятитонный булыжник идёт ко дну, а он даже не сопротивляется.

***

Марку двадцать шесть и у него за плечами та самая знаменитая школа изящных искусств***. Донхёк узнает об этом напрямую, и его язык ломается от обилия французских слов, которые ему приходится с восторгом собирать в предложения. Они знакомы всего две недели, и инициатором их странных отношений, ещё не перешедших в дружбу, но априори ею не являющихся, стал Марк, и иногда Донхёку сложно уловить причину всего этого. Под «этим» обычно подразумевается много всего: например, холодные пальцы, крепко сжимающие его влажную от душной жары и удушливого волнения ладонь, или горячие губы с запахом классических и таких чертовски американских Lucky Strike и виноградных леденцов, прижимающиеся к ушной раковине в быстром шёпоте чего-то бессмысленного, но такого важного здесь и сейчас. Донхёк думает, что Марк – насквозь парижанин, со своей трогательной манерой лениво растягивать гласные и специально картавить чистейшую «р», и даже его корейская фамилия на французский манер звучит совершенно не по-корейски, как её не произноси. Какое-то время Донхёк честно пытается переиначить, но сдаётся под скептический взгляд голубых глаз и насмешливо вздёрнутые уголки тонких искусанных губ. Их дружба не подходит ни под одно из определений этого слова, но и отношениями двух случайных приятелей это всё тоже больше не назовёшь – пока Марк делает странные вещи и улыбается так, Донхёк позволяет себе закрыть глаза на общую картину и прикоснуться к острым граням хотя бы ненадолго.

***

Arctic Monkeys — R U Mine?

Вечером понедельника четвёртой недели Марк впервые приходит под балкон дома, в котором живёт Донхёк, притаскивает два взятых напрокат велосипеда и вытягивает его покататься. Это странно и отчасти неправильно; внутри скребутся тысячи кошек, острыми когтями раздирая диафрагму, но предательская улыбка всё равно расцветает на губах обречённым на короткое, но яркое цветение цветком. Донхёк захлопывает дверь своей маленькой квартирки, отсекая себе все пути отступления, и сбегает по лестнице вниз так, будто бы где-то внизу его ждёт недовольно поглядывающий на таймер тренер. Лямка кирпичного Kanken врезается в тонкую кожу ладони, давит на плечо – видимо, затянул слишком сильно, – и это немного отрезвляет. Всего на пару секунд, пока не заканчивает этот внеплановый марафон с пятого этажа вниз по крутой лестнице. У щербатых ступенек подъезда Донхёка не ждёт суровый высокий тренер с недовольным лицом. У щербатых ступенек подъезда Донхёка ждёт широко улыбающийся Марк с зажатой в правом уголке губ сигаретой, а у его ног на потрескавшемся асфальте мирно дремлют два блестящих натёртыми металлическими рёбрами велосипеда. Донхёк улыбается в ответ, заглядывая в две льдисто-голубые бездны напротив, и неуклюже вскарабкивается на ярко-оранжевого железного коня.

***

На велосипеде по быстро пустеющей в будний вечер площади – легко и беззаботно, будто бы впереди и не ждёт неизбежное расставание. Это так печально и одновременно чертовски красиво – юноша, молодой человек, чьи волосы блестят сапфировыми всполохами в желтоватом свете фонарей, в растянутой тельняшке под синим денимом широкого комбинезона и с небрежно заложенным за аккуратное ухо тонким белым росчерком сигареты. Донхёк сжимает прорезиненные ручки велосипедного руля крепче, впивается аккуратными пластинками ногтей в чёрный, нагретый теплом его ладоней футляр, и думает, что лучше уже не будет. Вот оно – идеально правильное, родное и долгожданное, здесь и сейчас, катит рядом, непринуждённо раз в тридцать секунд сильным нажимом на педали посылая своего серого железного коня вперёд, смеётся открыто и радостно, хмурит смешные брови-чайки, о чём-то задумавшись, и смотрит, смотрит так, что внутри всё скручивается и сжимается, кричит от страха и радости, мечется и рвётся – вперёд, в его руки, и одновременно с этим как можно дальше от их крепких, но опрометчиво опасных объятий. Донхёк не знает точно, откуда это пришло. Страх, постоянная оглядка на «а что, если…», как будто бы они уже не здесь и сейчас, в эту минуту, а где-нибудь в самом начале терпкого сентября, ждущего своего неизбежного часа билетом обратно в Сеул. Донхёк не боится расставаний – легко привязываясь к людям, он так же легко умеет их отпускать. По одной простой истине, однажды и навсегда зарубив себе на носу – завышенные ожидания всегда должны оставаться просто ожиданиями. Донхёк не боится расстаться с Марком. В конце концов, из случайных летних незнакомцев они так и не перейдут к случайным летним друзьям. Он практически в этом уверен. Донхёку не страшно. Он просто боится неизбежного сентября, который в любом случае заберёт у него солнечное парижское лето и сапфирового мальчика с россыпью мелких веснушек по тонкой переносице и острым скулам.

***

Разговоры, разговоры, разговоры. Они много говорят и всегда о чём-то неважном, чертовски скучном для Марка, но таком интересном для Донхёка. «Как думаешь, какое из этих кафе чаще всего посещал Пикассо?» «А Сальвадор Дали? Может, вот это? Миленькое, да?» «А ты случаем не знаешь, где гремели вечеринки Хемингуэя? А Фицджеральда?» На этот поток нескончаемых вопросов Марк обычно улыбается самыми уголками губ и только качает головой, утыкаясь носом в растрёпанные волосы на затылке Донхёка. А потом обязательно фыркает и говорит, что Ли пахнет совершенно по-девчачьи — со своими ванильными сигаретами, персиковыми леденцами и жасминовым чаем. Донхёк пьёт свой янтарный эль из любимой прозрачной my bottle, клеит на разбитые коленки пластыри с огромными красными звёздами на белой мягкой бумаге и завязывает туго, но обязательно на бант зелёные шнурки красных вансов. Болтает ногами в коротких джинсовых шортах до середины бедра, сидя на широком парапете лестницы у подножий прекрасной и величественной базилики Сакре-Кёр, слушает отдалённые, едва слышные звуки органа и переливы какой-то бодрой, но совершенно непонятной песни, напеваемой высокой стройной девушкой с длинной толстой косой через тонкое плечо. Донхёк не может разобрать ни слова, но почему-то ему жутко нравится этот хрипловатый голос, эта тонкая спиральная ленточка, перетягивающая лоб, и запах густых, терпких духов, когда она со своей шумной компанией проходит мимо вниз по ступенькам. Донхёк провожает девушку глазами, и улыбается мгновению, растворяясь в нём так же, как мелкая дождевая капля растворяется в безграничных водах океана. У Марка на губах сегодня много улыбок, а между смешных бровей часто мелькает быстрая морщинка. Донхёк каждый раз давит в себе желание потянуться и разгладить её подушечкой большого пальца, но вновь и вновь одёргивает себя, задыхаясь в этом противоречивом желании. Сегодня Марк сильно задумчив, много курит американские сигареты и выглядит очень по-французски, пока вываливает на Донхёка краткий курс юного туриста. В ночь на вторник четвёртой недели Марк выглядит очень по-французски, когда вздыхает тяжело и всей грудью и сокращает между ними и без того ничтожные сантиметры. У Донхёка внутри всё сжимается от страха и отчаянных, противоречивых желаний, но целуется Марк тоже очень по-французски, и это простое замечание ставит на место все попытки сбежать.

***

Lauv – Bracelet

Июль горячей волной ударяет в грудь и почти восьмичасовой поездкой до деревушки Лакост на старом красном пикапе. После — двенадцатичасовой сон после утомительного переезда в спальне под крышей небольшого частного домика и поездка до моря, занявшая ещё что-то около часа. У Донхёка босые ступни с прилипшими к нежной коже острыми песчинками, солнце запуталось в волосах и две расстёгнутые пуговицы на пёстрой хлопковой рубашке с коротким рукавом. Донхёк бежит к морю широко раскинув руки в стороны, смеётся самым заразительным смехом из всех, разбрызгивает густую белую пену чернильно-аквамариновых волн и кажется бесконечно счастливым. У Марка на обтянутых белыми спортивными штанами коленях лежит плотный картон и угольный карандаш в пластиковом футляре; за ухом – тонкая белая сигарета, в узловатых пальцах – ещё одна, курящаяся тонким белым дымком. Марк втягивает через нос запах провансальского лета и быстрыми штрихами накидывает идеально точный портрет потерявшегося во Франции мальчика.

***

У Марка ровная золотая спина и острые крылья лопаток, натягивающие тонкую кожу с россыпью едва заметных веснушек. На крепких обнажённых бёдрах – смятая простынь, в тонких пальцах – очередная крепкая сигарета. Огромный белый диск луны щерится рытвинами злых улыбок в окно, заливая тонкие скулы и впалые щёки тёмными, почти чернильными тенями. У Донхёка в груди рычит и извергается свой личный Везувий, топит раскалённой лавой каждую клеточку тела, лишая их кислорода и жизни; ему так чертовски сильно хочется обнять Марка, прижаться щекой к острой лопатке, поцеловать выступающий шейный позвонок – и плевать, что наверняка кровь хлынет из пропоротых капилляров. Но Донхёк не двигается с места. В голове всё ещё шумит тёплыми ласковыми волнами море и шуршат кристаллики песчинок под пальцами, сердце прыгает и отбивает свой нечёткий ритм где-то в горле, в свинцовых руках и ногах не осталось никакого смысла. Марк докуривает до фильтра, неспешно растирает остатки пепла по прозрачному стеклу пепельницы на прикроватной тумбочке. Оборачивается, забираясь на кровать с ногами, улыбается тепло и нежно, и сердце Донхёка вновь возвращается на своё прежнее место. Но всё равно бьётся больно и шумно, напоминая не расслабляться.

***

Прованс бьёт в голову терпким «Côtes du Ventoux», розовым закатом растекается под кожей, лавандовой свежестью, морской солью и горечью молодых оливок забивается в пористую массу лёгких. Дни сменяют друг друга точно так же, как и маленькие деревушки легендарной области, старательно избегаемые туристические центры и исторические города. Донхёк отшлифовывает свой французский до идеального, улыбается слишком открыто и больше не стесняется случайных прикосновений от совершенно незнакомых людей. Донхёк подбирается к Марку так близко, что с каждым новым шагом становится всё страшнее. Раз или два, иногда три – как получится – в неделю Донхёк просыпается посреди ночи в очередной спаленке под крышей очередного маленького домика, где на первом этаже обычно живут милые пожилые хозяева, а во дворе на длинной цепи дремлет лохматый барбос, и застаёт Марка, с неизменно ровной спиной курящего на краю кровати. И если поначалу это напрягало и настораживало, то теперь вызывает лишь мелкую, легко подавляемую тревогу. Донхёку она не нравится, но выбора у него тоже не остаётся.

***

Years and Years — Eyes Shut

В четвёртую неделю августа Монмартр снова встречает с распростёртыми объятиями. Уставшие, липкие от пота и дорожной пыли, но бесконечно счастливые, они вваливаются в просторную квартиру-студию Марка в одном из старых домов, ещё более старом, чем дом Донхёка. Юноша не замечает кардинального ремонта и перестройки, пока чужие губы шарят по его шее и плечам, а сильные руки дёргают вверх широкую полосатую майку. В этот раз всё получается как-то отчаянно, быстро и торопливо, немного неосторожно и до одури сумасшедше. Донхёк жмурит глаза, силясь сдержать рвущиеся наружу слёзы, вместе с которыми из груди стремятся сбежать такие опасные слова, о которых он дал себе зарок даже не заикаться. Это страшно, это неправильно, но быстрые солёные струйки горячим отчаянием скатываются по щекам, и Марк собирает, собирает их губами и шепчет что-то очень французское и нежное, обнимает крепко и прижимает к своей груди так, будто бы просит прощения за то, что не хочет отпускать. Но Донхёк знает, что это не так. Множество «не хочу» никогда не перекроют одно единственное «надо». Именно поэтому в шесть часов утра он захлопывает дверь квартиры Марка и просто надеется, что тот поймёт всё правильно и не пойдёт следом. Он просто надеется, что Марк сумеет его отпустить точно так же, как это сделал сам Донхёк ещё в самом начале их странных, не похожих на стандартное что-то отношений.

***

Девятого сентября в десять сорок три утра самолёт приземляется в Инчхонском аэропорту. У Донхёка на ногах потёртые красные вансы с зелёными шнурками прямиком из деревушки Лакост, пёстрая хлопковая рубашка с коротким рукавом и любимый кирпично-рыжий Kanken за правым плечом. В ладони – ребристая ручка отливающего серебром чемодана. В боковом кармане любимая my bottle, в переднем – плотно упакованная пачка ванильных кретек, рядом с ней в точно таком же плотном полиэтилене – крепкие и такие французские Lucky Strike. Под виниловой подкладкой рядом с ноутбуком в крупные красные звёзды – сухая веточка лаванды, сорванная в момент цветения, парочка крупных ракушек в небольшой пластиковой коробочке и плотный лист картона, на котором резкими чёрными линиями навсегда запечатлён портрет бесконечно счастливого юноши, утопившего своё сердце в аквамариновых волнах Прованса и отдавшего свою душу на хранение широким улицам вечно весёлого, немного неловкого и пафосного Монмартра. Юноши, чьи девятнадцать остались на широком парапете бесконечно длинной лестницы у подножия Сакре-Кёр под лучший саундтрек хрипловатого голоса высокой девушки с тонкими плечами и длинной косой. Портрет Донхёка, который отдал всего себя в руки уличного художника в вещах не по размеру и с удивительно прекрасными глазами льдисто-голубого цвета. Рисунок не греет тот маленький кусочек души, который Донхёк оставил себе как топливо для дальнейшей жизни, не ощущается фантомным теплом у правой лопатки. Иллюзорное счастье прошло так же быстро, как стремительно его закрутила богемная парижская симфония. Пожалуй, нет ничего страшного, чтобы улыбнуться всего лишь раз, гася остатки ярчайших воспоминаний запахом крепкой американской классики из стащенной тайком мятой пачки. Донхёк затягивается медленно и со вкусом, пока прячет собственный портрет на дальнюю полку антресолей в своей новенькой сеульской квартире. При этом совершенно случайно заметив скачущие цифры (не)знакомого номера в левом нижнем углу. По которому Донхёк, возможно, когда-нибудь позвонит. Потому что он, конечно же, этого и хотел.