momentous.

«лучше бы ты не рождался» Громкий хлопок дверью, звук сбегающих по лестнице ног и вот — долгожданный глоток свежего воздуха. «ублюдок» Минхен запирается в школьном сортире, только зайдя в здание, на ходу доставая из кармана тоналку — дома не успел. Хорошо, что на пути никто из знакомых не попался. Очередное «блядь» под глазом замазывается тяжело: у юноши здесь резкий переход от фиолетовой кожи от синяков под глазами к бледно-бежевой скуле. Но столько лет практики дают о себе знать. Через 5 минут на месте ругательства остается сплошное пятно, чуть темнее естественной кожи, но и так сойдет. Минхен ухмыляется про себя, думая, что с такими навыками можно уже и на визажиста идти. Марк не любит ходить в школу. Учиться — да, но не встречаться с людьми. Его класс — собрание людей с поэмами на теле. У многих фразы повторяются, потому что существуют границы у запаса слов обычных людей, но они обязательно написаны по-разному. У Джэмина, например, изящное «ты такой красивый» на шее, отчего он каждый день получает подколы от друзей, а сидящий рядом Джэно прячет красные щеки в воротнике рубашки. У солнечного Джисона — «малыш» на запястье, которое, однако, умело прикрывает своей ладонью Ченлэ. У Марка таких нет. У Марка есть «отморозок» на ключице, «бездарный молокосос» под ребрами и несходящее «лучше бы ты не рождался» в области сердца. Последнее — самое темное из всех, невозможно не заметить, если случайно увидеть Минхена без одежды, но парень и не замазывает его. Некому показывать. Марк тонирует только надписи на руках и лице. Это, конечно, сложнее, но менее муторно, чем отмазываться от приставучих и любопытных одноклассников. Они хорошие, вообще-то, только болтают лишнего. — Эй, Марк-хен, дай списать домашнюю? Минхен поднимает взгляд, отрывая его от каракулей на парте, и в груди резко колет. Напротив — второе по яркости солнце во Вселенной. Со звездочками под ухом и там же — дурацкой надписью «дорогой, заправь постель». — Да не виноват я, что мама такая придирчивая,— Донхек дует губы в ответ на немой взгляд, прижимая руку к шее и пряча смешную фразу, но после снова лыбится.— Так дашь? Минхен протягивает мятую тетрадь, стараясь мимолетом коснуться чужих пальцев, и бурчит под нос "я сам не все сделал". Марк бы вообще домашнюю не делал. Не до этого, когда по дому летают предметы быта, грозя угодить тебе в голову. Но Минхен знает, что каждое утро красноволосый опустится на стул рядом с его партой, глядя на старшего щенячьими глазами. И пока Минхен может, передавая тетрадь, коснуться чужой теплой руки, он будет делать алгебру даже на улице. Марк бы назвал Донхека мальчиком весны. Тот, кажется, расцветает в это время года. Несомненно, Донхек всегда прекрасен (думает Минхен и тут же одергивает себя), но у старшего отчего-то начинает щипать в груди, когда он видит смеющегося младшего на лужайке за школой, утопающего в ярких одуванчиках. Марк бы многое отдал за то, чтобы так Донхек улыбался только ему. Но Донхек улыбается всем без разбору: Джэмину, Ченлэ, учителю, утреннему солнцу и очень редко — Марку. Не потому что не хочет, а потому что Минхен редко когда выдавливает улыбку в ответ, и красноволосый чувствует себя надоедливым. Он не знает, что у Марка нет сил улыбаться. Минхен часто провожает младшего до дома, только последний об этом не знает. Они идут на расстоянии в 20 метров друг от друга, Донхек обычно со своими друзьями, а Марк позади, пряча нос в складках шарфа и надеясь, что никто из компании не обернется. Марк доводит его до подъезда, когда другие ребята уже расходятся по разным дорогам, и только после, спокойный, может вернуться домой. *** — Где ты опять шлялся? Марк молча скидывает кроссовки в дальний угол, стараясь не обращать внимание на жжение в лопатке — ежедневная надпись обновляется. Туда же отправляется рюкзак, в котором из самого тяжелого — тетрадь на 48 листов. Но проскочить незамеченным в этот раз не удается: у самой двери его дергают за воротник и припечатывают в стену. — Я спрашиваю: где ты шлялся, ублюдок? Разъяренные глаза напротив, и у Марка что-то мутнеет в голове. Не думая о том, что он делает, с размаху мажет кулаком по скуле отчима, отчего огромная туша покачивается и оседает на пол. Минхен захлопывает дверь в свою комнату прежде, чем туда влетают ругательства. Завтра он обязательно получит несколько кровоподтеков после школы, которые потом будет замазывать, но сейчас не до этого. У Донхека завтра день рождения. Марк не мастер в выборе подарков — не приходилось. Последний раз он дарил девочкам резиночки в начальной школе, которые, как ожидалось, никто носить не стал. Донхеку 17, и приходится выбирать что-то посерьезнее. Но в карманах — всего несколько тысяч вон, которых хватит, разве что, на плитку шоколада и мягкую игрушку. Точно. Марк вытаскивает из подкладки кофты небольшого плюшевого слона и ставит на стол, где его уже ждут праздничные ленты. Глупый подарок, на самом деле, но младшему должно понравиться. С оберткой Минхен возится полночи, пытаясь засунуть игрушку в коробку из-под обуви, худо-бедно обклеенную фольгой. С ленточками все идет немного проще, хотя половина остается непригодно изрезанной. Но в конце Марк получает приличную коробочку с кармашком для шоколадки. По праву — может гордиться. Утром, даже не глядя на расписание на столе, Марк проходит мимо гостиной, где на диване храпит туша "отца", хватает брошенный вчера рюкзак и бесшумно выскальзывает за дверь. Сбегая по ступенькам, успевает запихнуть коробку в сумку и не помять ее, как это обычно бывает. Сердце колотится как бешеное. Донхек сегодня по-особенному красив. В волосах мотаются смешные заколочки от младшеклассниц, которым младший не мог отказать в возможности потискать его и поздравить, на розовой клетчатой рубашке — дурацкий стикер от Джэно с кривым смайликом. Марк почти физически ощущает свою удаленность от этой светлой, счастливой компании, и так и не решается подойти к именинику. — Эй, бука. Марк оборачивается и тяжело вздыхает. Донхек машет ему рукой и в два прыжка оказывается подле чужой парты. — Неужели ты забыл про мой день рождения, Мистер-я-никого-не-замечаю-Ли? — Не поверишь, я даже подарок приготовил. — Марк нервно хихикает и мнет пуговицу на рукаве, думая, как это все выглядит неловко. — Но твои друзья вокруг. — Стесняешься?— Донхек хитро щурится и болтает ногами, сидя на парте.— Ну, тогда можешь подарить мне его вечером лично. Что, не хочешь отметить у меня дома?— младший смеется в ответ на удивленный взгляд и толкает Ли в плечо.— Запиши адрес и подходи к семи. Минхен хочет сказать, что знает его адрес, но вовремя понимает, что вообще-то не должен. *** Однажды, в младших классах, Донхек сказал, что Минхен ему нравится, а потом убежал со скоростью пули, и не приходил на занятия дня три. Почему-то сейчас, по дороге домой, Марк вспомнил его неловкое признание. Тогда на Донхеке болталась форма его старшего брата, до которой мальчик еще не дорос, на пока черных волосах блестели две невидимки, а на щечке горело яркое «удачи в школе». Минхен в тот день взглянул на него, как на отсталого, и ляпнул "ты что, дурак, что ли?", а после смотрел, как убегает младший, блестя слезинками в глазах. Конечно, Ли не имел в виду ничего грубого, но что может сказать ребенок в ответ на признание своего одноклассника в таком возрасте? Минхен просто не ожидал. Такая ирония, думает старший, пиная камни под ногами. Семь лет назад Хекки бегал за ним, пытаясь обнять ненароком, а теперь он сам пилит взглядом спину младшего, так неожиданно превратившегося из неуклюжего мальчишки в статного юношу. Уже подходя к двери, Марк понимает, какой неудачный сегодня день. За ней — пьяные крики как минимум пяти человек, из которых двое — женщины, а ведь еще нет и четырех часов. Иногда отчим превосходит сам себя. Минхен пялится на ручку двери и думает, что же ему делать. Заходить смысла нет — вышвырнут, одарив новыми фразами на плечах. Ждать, пока все разойдутся? Глупая идея, до завтра тишины точно ждать не стоит. Марк вздыхает, разворачивается и выходит из подъезда, думая, где ему перебиться следующие пару часов. "Надо купить новые". Минхен достает последнюю сигарету, закуривая прямо перед подъездом младшего. Район тут — совсем иной, с детскими площадками и клумбами, и дымящий Марк не вписывается в него так же, как не вписывается в компанию Донхека. Редко проходящие женщины с колясками странно на него косятся, но Ли, если честно, плевать. Когда время на телефоне показывает без пяти семь, Марк нажимает на стертую кнопку домофона и кидает в рот мятную конфету, наивно полагая, что Донхек не почувствует запаха никотина. С распахнувшейся дверью на Марка налетает уйма запахов и звуков, а глаза слепит от счастливой улыбки хозяина. — Какой ты пунктуальный, однако,— младший отходит в сторону, пропуская гостя в дом, и Минхен замечает след от шоколада на его щеке. — Заходи, все почти готово. — Я первый?— Марк высовывает голову в пустую гостиную, такую необычно чистую и аккуратную. — Я тебе больше скажу, ты — единственный,— Донхек неловко смеется, пряча глаза от удивленного (который раз за день?) взгляда старшего.— Я не люблю больших компаний, поэтому позвал только тебя. — Оу, понятно. — только и может выдавить Ли. Единственный. Донхек улепетывает на кухню, продолжать свои незаконченные кулинарные эксперименты, а Марк осторожно раскладывается на диване, боясь испачкать его собственной аурой. Никаких праздничных вывесок или гирлянд, только кучка шариков в углу, возможно, от родителей. Минхен думает, каково это, получать подарки от них. Не может представить. — Донхек, тут такое дело,— Минхен заходит на маленькую кухню, где химичит младший, напевая песенки под нос.— могу я сходить у тебя в душ? Дома не успел. — О, конечно.— Младший вытаскивает единственный наушник и тыкает на дверь в конце коридора.— Ванная там. Минхен кивает в знак согласия, кидая рюкзак на кресло и скрываясь за дверью. Зеркала в душевой Марк никогда не любил. Дома их можно было занавесить, но проделывать такие штуки в чужой квартире не этично. Разденешься — и вот он, настоящий ты. Без пятен от тоналки, а с темными ругательствами по всему телу. И мылом их не стереть. Стараясь долго не смотреть на себя, Минхен залезает под горячую струю, сразу переключая на полную мощность. Смыть с себя всю грязь, хотя бы материальную, ненамного прочистить гниющее тело. Марк подставляет лицо под горячие капли, жмурясь с непривычки. Комнату быстро заполняет пар, и от противного отражения в зеркале остается лишь едва различимое пятно. — Марк, я полотенце принес! Минхен громко ругается и едва успевает схватить футболку, чтобы прикрыть оголенный пах, когда дверь с шумом распахивается, впуская холодный воздух и непутевого младшего. — Черт, извини, не смотрю!— Донхек лепечет себе под нос, краснея неистово и сминая несчастное полотенце, но поднимает взгляд и удивленно ойкает. — Ох, Марк, я никогда не видел твоих... надписей... Донхек разобрал слова. Минхен разворачивается к нему спиной, опуская голову. Дерьмо. Донхек никогда и не должен был увидеть. Старший слишком поздно вспоминает, что и на спине есть пара фраз, и вздрагивает, когда ощущает прикосновение теплых пальцев к лопатке. Донхек подходит вплотную, не замечая, как вода уже намочила его рубашку и шорты. Ведет пальцами по темной «где ты шлялся», и Минхен зажмуривает глаза, стараясь не проронить слезы от бессилия, а по щекам младшего уже текут соленые дорожки, смешиваясь с горячей водой. — Минхен... Марк поджимает губы, не понимая, почему эмоции, которые он скрывал столько лет, так беспрепятственно вырываются наружу в этой комнате. Стоило подумать, не ходить, не портить младшему праздник. Слышать дрожащий от слез голос Донхека выше всяких сил. — Прости,— Марк благодарит себя за то, что голос остается ровным. Дрожащая рука тянется к смесителю, перекрывая поток воды, и единственным звуком остается сбитое дыхание подростков.— Тебе лучше отвернуться. Донхек не слышит. Вместо того, чтобы выйти из ванны и вернуться к готовке, кладет ладони на чужие плечи, нащупывая под пальцами вмятинки от других слов, и уже не пытается скрыть своего состояния. — Как я могу отвернуться,— Донхек шепчет, закрывая глаза и упираясь лбом в шею старшего, сдерживая свою боль за любимого человека.— Я же вижу, как ты смотришь на меня, Минхен. — вздыхает через раз со всхлипами, и Марк отпускает себя, позволяя слезам пролиться.— Я ведь за тобой с первых классов хожу, дурак, а ты все бегаешь от меня. Минхен, мне так жаль... Марк не выдерживает, разворачивается к младшему и сжимает его в своих руках, стараясь в этот момент быть как никогда ближе, теснее. Донхек заходится в тихом плаче, обнимая старшего за шею и утыкаясь носом в сложенные руки, и никого уже не волнует мокрая одежда или ее отсутствие вовсе. Марк прижимает свое чудо к груди, обещая себе, а после Донхеку, когда они уже вылезут из мокрой комнаты и сменят вещи на сухие, когда Минхен протянет младшему плюшевого слона, а тот (счастливо) заплачет, когда Донхек нерешительно проведет рукой по чужой щеке, а Марк усадит его на свои колени и обнимет, что больше никогда его не оттолкнет. Ни в старших классах, ни после. Через год, когда Марку исполнится 18, он переселится к Донхеку насовсем. Через два, когда 18 исполнится младшему, а накопленных денег будет хватать на съемную квартиру, они съедут от Ли старших, которые будут долго их провожать, в маленькую студию в центре города. Марк поступит в колледж, а по вечерам будет играть у местного клуба на гитаре (купит точно такую же, какую однажды сломал отчим в пьяном припадке). Донхек будет подрабатывать в уютном кафетерии, а Минхен ворчать на всех заходящих, строящих глазки его мальчику. Возможно, Донхек выпросит у Марка маленького щенка, который будет носиться по квартире и путаться у хозяев под ногами. А еще, на теле Минхена растекутся старые фразы, и их заменят новые слова. «Какой ты красивый» «Убери тапки, придурок» «Поцелуй меня» «У тебя очень мягкие губы» «Я люблю тебя»