Roses

      ‘Алексеев?’ — в ответ лишь тихое ‘да’, и в руки ожидаемо опускается букет из роз. Курьер лишь хмыкает, глядя на недовольного, но ни капли не удивленного юношу и протягивает листок с такой привычной до скрежета зубов просьбой. Не первый, не последний. Уверенно выпроводив парня за дверь, Никита оглядывает подарок: темно-алые бутоны покачиваются от сквозняка, бродящего по квартире, острые шипы чувствуются даже через обычную прозрачную пленку. Стебли перевязаны бордовой лентой, из которой даже потрудились сделать бантик. Алексеев лишь кривится при виде этого.       Между бутонов как обычно свернутый листок, и Никите совсем не хочется читать очередную строчку из своих песен. На большее отправитель, как видно, не способен. Поэтому певец нервно комкает и кидает куда-то, даже не надеясь попасть в ведро. Лист предсказуемо врезается в стену, но Алексееву не до этого: он долго вертит в руках цветы. Кажется, за последние месяцы он успел возненавидеть эти розы всеми фибрами своей души, хотя раньше относился к ним довольно спокойно, даже пару раз дарил девушкам.       Минута — и букет украшает собой мусорное ведро, а Никита отправляется на очередную репетицию. ‘Если из-за этой гадины я опозорюсь на Евровидении, то это будет последняя капля’ — думает он, стараясь отбросить мысли о подарках неизвестной обожательницы и настроиться на несколько часов упорной работы.

***

      Все началось довольно тривиально — с сообщения. Никите оставалось только гадать, откуда он/она/оно знает его номер телефона, хоть певец сначала и не исключает тот вариант, что его с кем-то спутали. Но когда первый курьер уверенно вручает ему одну-единственную ярко-красную розу с веселым ‘Никите Алексееву’, то понимает, что это не просто розыгрыш какой-то дикой фанатки, которая благодаря череде удачных совпадений узнала его номер.       ‘Сколько стоит подарить розу Никите Алексееву?’ — приходит на телефон ровно в 3:00, когда утомленный и злой, как тысяча чертиков, певец пытается уснуть после тяжелого дня. И непременно получилось, если бы не ненавистный звук пришедшего сообщения. Сперва даже решает проигнорировать, но потом все же открывает и читает.       ‘Ты кто, даритель?’ — спустя пару минут отмирает от шока и даже находит силы, чтобы напечатать ответ, несмотря на то, что буквально пятнадцать минут назад он не мыслил даже, как ему добраться до кровати и не уснуть по дороге на полу. Ответ прилетает почти сразу же, будто собеседник только и ждал этого вопроса:       ‘Ты меня не знаешь’ — и Никита твердо решает, что это одна из его фанаток, ведь, по сути, больше некому заниматься этим, а фанатки, как известно, способны на многое. И не всегда это ‘многое’ безопасно для общественности.       ‘Слушай, мне плевать, откуда у тебя мой номер и почему именно в три ночи. Просто не пиши сюда, ладно? Я устал’— невольно на предполагаемую собеседницу выливается вся злость и усталость певца, но та вовсе не обижается и лишь желает спокойной ночи.       А потом начинается это: нескончаемые подарки, так или иначе ассоциируемые с розами. То букет, то игрушки, то открытки с текстами, один раз даже кольцо, как потом выяснил Никита, довольно не дешевое. Друзья, приходящие в гости к Алексееву, только охали и называли певца Цветочной феей.       Сначала это пугало певца: он недоумевал, откуда фанатки прознали его адрес, пока не вспомнил о странной переписке в три ночи и тут же бросился отыскивать номер абонента.       На отправленное 'это ты все?' с фотографией настоящего царства роз собеседница не отвечала долго. Возможно, дело было в том, что стояла глубокая ночь, а романтичной натуре певца, как обычно, не спалось, а, возможно, что она просто забыла про этот номер. Но вскоре довольно лаконичный ответ — ‘ага’ — был все же получен, а другие вопросы, ровно так же как и звонки, фанатка упрямо игнорировала, а вскоре и вовсе кинула в черный список, что лишь взбесило Никиту.       А подарки все приходили и приходили…

***

      ‘Ненавижу розы’ — как же иронично, что именно с этими цветами и был связан номер Алексеева. Как же иронично, что он так и не смог пройти в финал, хотя в этом он мог винить только себя: переволновался, испугался, откровенно плохо спел. Он не отрицал этого и даже запрещал команде говорить о том, что все якобы куплено. Он не искал себе никаких оправданий. Если он не прошел, значит не был достоин этого — все просто.       — Можно? — дверь в гримерную скрипит, показывается черная макушка, и Алексеев, отвлекшись от созерцания потолка, кивает, разрешая тому зайти. Он даже не сразу замечает белую розочку в руках еще одного участника Евровидения: ему, честно, совсем не до того.       — Ты с целью или?...       — С целью, — с готовностью отвечает Мэловин, дрожа и постоянно ерзая, словно спеша поделиться какой-то важной информацией. Глаза украинца поблескивают, несмотря даже на вставную линзу в одном из них, а губы то и дело непроизвольно растягиваются в улыбке.       — Ну и? — слишком резко, но певца это ничуть не отталкивает, наоборот, подзадоривает, и тот, крепко зажмурившись и протянув руку с розочкой Никите, выпаливает на одном дыхании, сразу как-то сжимаясь:       — Это я отправлял.       Алексеев долго молчит, переваривая услышанное, что сперва Косте даже кажется, что тот и вовсе не понял, о чем говорит Мэловин. Но, наконец, Никита отмирает, берет розочку и задумчиво вертит ее в руках, разглядывая то с одной, то с другой стороны.       — Зачем? — ровным голосом интересуется он, переводя взгляд прищуренных глаз на Мэловина, и тот сразу же тушуется.       — Я не знал, как к тебе подойти. Извини, если я напугал тебя или что-то в этом роде… — теряет остатки самообладания украинец и тупит взгляд, разглядывая обшивку дивана. Не смеет даже поднять глаза на Алексеева, просто терпеливо ждет, когда тот прогонит его, но этого не происходит.       — А не брал почему? И ЧС-то за что? — все так же спокойно, без тени на какие-либо эмоции. Никита внимательно следит за тем, как меняется в лице Мэловин и почти жалобно тянет:       — Боялся. А ЧС за то, что звонил часто, меня команда за это ненавидела, вот и пришлось, — по-прежнему не смотрит на собеседника.       — Номер? Адрес? — продолжает своеобразный допрос Никита, и Мэловин, уже чувствуя, что конец близок, вяло мотает плечом и что-то бормочет про 'связи и слежку'. Гримерная снова погружается в вязкую, тягучую тишину. Костя все же решается взглянуть на Алексеева — тот задумчиво разглядывает потолок, по-прежнему вертя в руках розочку.       — Изв-вини, я п-пойду, — наконец, давит из себя Мэловин, поднимается, чувствуя, как сердце больно колотится где-то в глотке, мешая напросто дышать, и даже делает несколько шагов, прежде чем Никита мягко тянет его обратно, усаживает рядом и улыбается. По-детски, добродушно и так широко, что видно безупречную кромку белоснежных зубов, отчего Косте становится со-овсем не по себе.       — Не уходи, — шепчет он, а Мэловин чувствует, как краска заливает лицо, что для него вовсе не типично, а сердце делает кульбит, грозясь выпрыгнуть из горла и проехаться по всей гримерке сразу. Гладит по щеке, обнимает, переплетает пальцы и замирает. Через пару минут до уха ошалевшего Кости доносится смазанное ‘сразу надо было писать, дурак’, и украинец согласно кивает.       Тишина длится недолго: ее вновь разрушает Никита.       — Знаешь, что я хочу?       — М? — Мэловин залипает на губы Алексеева совсем рядом с собственными, поэтому совсем не замечает дьявольских огоньков в его глазах.       — Выпороть тебя твоими сраными розами, фетишист проклятый.