Как болезнь

Расследовать дело о Кровавом Джоне значило иметь смысл жизни. Вчера, сегодня, завтра и всегда. Расследовать дело Кровавого Джона значило замирать, когда сердце давало очередной перестук при виде подсохшей рожицы на стене. Морщиться, глядя в два часа ночи на свежий труп, изящно брошенный в переулке. И отпускать очередную шуточку насчет вывалившихся на асфальт в лужу крови и кишок, неестественно синюшного оттенка кожи (цвета беззаботных фиалок, Лисбон, ты любишь фиалки?) и изодранных в клочья кистей рук с забившейся под ногти дорожной грязью. Но это не Кровавый Джон, нет, не его стиль. Это наверняка местные развлеклись. Ведь расследовать дело Кровавого Джона значило постоянно помнить, как просты и в то же время безупречно холодны его убийства. Один росчерк лезвия – и любая спальня/подвал/мотель (нужное подчеркнуть) приобретает зловещий лилово-алый цвет. В голове сама собой возникает прелюдия Иоганна Себастьяна, ужасно не к месту. Лисбон осуждает его за легкомысленное насвистывание, но он еще раз смотрит на стену с фирменной подписью убийцы и ни за что не закрывает глаза. Чтобы не вспоминать. Искать Кровавого Джона значило не удивляться, когда вместо утренней чашки чая тебе подсовывают мертвецов: один труп шоумена, с которым пересекся буквально вчера, на соседней улице и два – прямо на работе. Когда единственный день в году, по которому ты еще хоть как-то вычисляешь время – это годовщина смерти близких. Следить за Кровавым Джоном значило думать как он. Мыслить как убийца. Без отдыха гадать, строить догадки и вспоминать, с кем в этой или иной жизни ты здоровался за руку, опередить Джона на один шаг (заблуждаться?) и заразиться от нераскрытых дел, равнодушной кипой лежащих в папках у полиции, странной болезнью: ждать, ждать, ждать нового преступления, свежей загадки, которую тебе любезно подкинет он. Восторгаться разорванным горлом, из которого еще час назад хлестала кровь и смывала модную карминовую помаду, криво изогнутыми на полу полными ногами, словно мертвая танцевала присядку, полубезумно вдыхать аромат сладковатых духов (кажется, кто-то сегодня не дойдет до концерта симфонического оркестра...) и звонко смеяться, стараясь не выдавать плохо скрытую горечь (оригинально, Лисбон, оригинально!). Расследовать дело о маньяке значило быть маньяком. Посвятить жизнь одному человеку, наглухо закрывшись от остального мира и потеряв разум – да, это своего рода любовь. Только вместо встреч – кровавые игры стихами, и вместо счастья – странное осознание единства. Единство – это упорно расплетать паучью сеть, в которую до тебя попалось много таких же глупых, когда-то излишне самоуверенных мух, добраться до конца (наконец-то!) и не вернуться назад. Возликовать долгожданной мести, скромно улыбнуться на искренние поздравления коллег и отойти в сторону, рассеянно по ошибке заварив малиновый чай не в ту кружку. Больше никаких сюрпризов на местах преступлений, никаких неслышных шагов тигра за спиной, никаких лишних ударов сердца и бесполезных грустных улыбок. Любовь как болезнь, она никогда не отпускает. А царапины от ее острых стальных лезвий не заживают целую вечность (он знает не понаслышке). Тем более, когда теперь эта вечность действительно есть в распоряжении и следом за тобой тянется пятнами болезнетворный багровый след. Расследовать дело о Кровавом Джоне значило заменить его собой, когда возмездие наконец того настигнет. Ведь можно верить в отмщение и не искать справедливости. Можно улыбаться, имея печальные глаза. Можно казаться сумасшедшим, скрывая безумие внутри. Потому что раскрыть дело о Кровавом Джоне значило потерять смысл жизни.