Она все сделала правильно

Маша верила в параллельные миры. Не в фантастически-фэнтезийные, а реальные. В те, в которых живут другие люди — жизни, которые скользят мимо тебя, реальности, о которых ты даже не подозреваешь. Мама как-то сказала: я ни одного поэта в глаза не видела. Помогла однажды какому-то парню собрать рассыпавшиеся яблоки, а он подарил мне томик своих стихов. И все. Просто томик стихов. Я через месяц лично знала всех молодых петербургских поэтов и устраивала квартирники. Никого специально не искала, оно само — словно в портал шагнула. И оказалось, что внутри мира есть еще один мир. Особенный. И затянуло. За-тя-ну-ло. Маша тогда слушала и мечтала. Леша как-то сказал: никогда даже не видел геев, не то что с ними разговаривать. А потом вдруг этот поцелуй Димы и Кости в коридоре и понеслось: Даня, Райсс, Эрик. Словно огромная зубастая пасть распахнулась и сожрала меня. Засосало. За-со-са-ло. Маша тогда пила и зло смеялась. Ее вот тоже затянуло-засосало. Унесло. На самое дно. В больные отношения. И теперь вокруг только такие. Сильная рука обняла ее за шею, и Маша откинулась на твердую грудь. Почувствовала кожей кожу, еще разгоряченную, влажную, с которой языком собирать капельки пота. Пальцы убрали волосы с ее плеч, и горячие губы приникли к шее. Маша тяжело задышала, запрокидывая голову. Больные отношения. На нерве. На изломе. Когда либо так, либо смерть. Когда горите вместе. «А может я хотел сгореть вместе с ним?» Маша вздрогнула и отстранилась, легко выскользая из рук. Подняла с пола шелковый халат, накидывая его на ходу, подошла к столику у окна. Она почти чувствовала на себе пристальный взгляд внимательных глаз. Любимых глаз. Налила себе вина, подхватила бокал за высокую ножку и отошла к окну. Все началось с Владимира, да? Его болезненно-жестоко-нежная привязанность к ней. Ее острая бессмысленно-жалкая ненависть к нему. Сжирающая ее без остатка. Как рак выедающая то, что когда-то было ею. «Только сама не потеряйся в этой борьбе». Маша тряхнула головой, прогоняя впечатавшийся в сознание образ — застывшее обреченное лицо с пронзительно-серыми усталыми глазами. Она все сделала правильно. Она все сделала правильно. Он взял ее за подбородок и приблизил свое лицо так, что Маша разглядела каждый блик в его темных глазах. — Ты товар, — выдохнул он ей в губы и по-змеиному улыбнулся. — Вещь. Дорогая вещь. Маше было страшно. Никогда еще за ее небольшую жизнь ей не было так страшно. Она была так далеко от дома, в этом огромном пустом особняке с этим мужчиной. С тем, кто забрал ее из родительского гнезда и сказал: «Если ты сделаешь что-то, что мне не понравится, все твои близкие умрут». Он говорил так, что она ему верила. И смотрел так, что ее детское сердце трепыхало и готово было разорваться на части. — У вещей нет ничего. Понимаешь? — он все еще улыбался, и Маша как завороженная смотрела на эту улыбку. Она кивнула. — Умница, — он проверил ладонью по ее волосам и отстранился. — Твоя комната на втором этаже. Поднимешься по лестнице, повернешь направо, и пройдешь до конца. Слева — моя спальня, справа — твоя. Маша снова кивнула и бросилась бежать. Да, все началось с этого. С внимательных взглядов слишком темных глаз, с настойчивых движений сильных рук, с горячего шепота на ухо: «Если ты не станешь плакать, то превратишься из вещи в питомца» и остро-горького поцелуя. Все продолжилось с чьей-то крови на его руках, чьих-то криков из закрытых комнат и команд, отдаваемых спокойным голосом: «Подойди», «Сядь», «Встань на колени», «Молчи». Все продолжилось изгрызанными пальцами, удушливыми слезами в подвалах и мальчиком, который ничего не чувствовал. Который смотрел на нее равнодушно, но улыбался совсем не как отец, без этой змеиной извертки — только жестокой силой. И Маша зависла на этой улыбке. Она больше не плакала. Она послушно выполняла команды, она научилась улыбаться тоже, она следила за тем, как мальчик, который ничего не чувствует, растет, а змей слабеет. Она училась — училась быстро, слишком быстро принимая правила игры и забывая, зачем она здесь. Она видела, как скука сводит с ума мальчика с равнодушными глазами и как эти глаза становятся темнее и безумнее. И жестче. Все началось и закончилось голубыми глазами с желтыми прожилками у зрачка, одинаковыми лицами и сильными руками. — Маш, — тихо позвали со стороны кровати. Она обернулась. Они стали старше и стали больше отличаться друг от друга: чуть более жесткая складка между бровей у Витали, чуть более мягкая улыбка у Вити, детали, мелочи, которые разобрать только очень близким. Маша бы не перепутала их ни за что на свете. Маша могла с закрытыми глазами узнать любого из них: различить по голосу, по шепоту, по дыханию на коже. С них все началось заново. Она не могла их потерять. Маша закрыла глаза и снова увидела его: измученного, потерянного, больше не черешнеглазого. Видела, как он загоняет себя в гроб, как гаснет в нем не только безумие, сама жизнь, как поглощает его не скука, больше нет — отчаянье. Она могла спасти его так просто: одной ровно строкой адреса, она могла спасти и его, и Даню, который задыхался там, в чужом городе, и не мог справиться с этим. Но она молчала. Она ждала, пока черешня снова станет жестокой. Она открыла глаза и снова увидела их: пшеничные волосы — у Вити всегда чуть более растрепанные, светлую кожу — у Виталика родинок больше, одинаково жадный взгляд у обоих. Она не могла их потерять. Она все сделала правильно. Маша поставила бокал на столик и подошла к кровати, скидывая халат на пол. Ее схватили в четыре руки и уронили на себя, и Маша почувствовала горячие губы и настойчивые пальцы, и терялась, захлебывалась в них. В этих двоих, которые были только ее. И никогда больше ничьими. И вокруг только болезненные… больные отношения. Такие же как их. На изломе. На нерве. Только Леша смог построить что-то совершенно чистое. Светлое. Счастливое. Без этой боли. Без жажды. Без выворачивания наизнанку. Потому что больше других смотрел в прозрачно-серые глаза? Те глаза, которые видели всю эту боль, и жажду, и изнанку. Поэтому хватило силы сбежать? У них все могло бы получиться. Им бы всего чуть-чуть поменьше: меньше ненависти, болезненности, одержимости, боли, страха. Всего того, что она накручивала в их отношениях особой остротой. И у них могло бы все получиться. Тогда она смогла бы получить то, что ей было нужно? Она смогла бы приехать домой, ткнуться головой матери в колени и наконец-то расплакаться? Смогла бы повиснуть у отца на шее и висеть там, и вздыхать знакомый давно-давно запах горького табака? Смогла бы улечься к брату в постель и слушать его сказки? Смогла бы плюнуть на могилу Владимира, и больше никогда его не бояться? Смогла бы сгорать под жадными прикосновениями, которые выжигают душу через кожу? Ловить губами воздух и другие губы? Забирать свое без остатка и без остатка отдавать? Смогла бы попытаться быть счастливой? Она все сделала правильно.