Халф

λ λ λ

— Высади меня у клуба. Намджун отвлекается от лицезрения номеров впереди стоящего автомобиля и поворачивает голову направо. Юнги уменьшился раза в два, и сейчас сидит на пассажирском сидении, прижав одно колено к груди. Брюнет рассматривает витрину какого-то бутика и ковыряет дыру на джинсах, вынимая нитки одну за другой. Он прикрывает глаза и припадает затылком к подголовнику, ритмично ударяясь о дорогую кожаную обивку. — Юнги, ещё только семь вечера, не рано ли? — Просто, блять, высади! Давай без нравоучений, а? Голос дрогнул, но Юнги спешит исправиться. Прочищает горло и смотрит перед собой на белый багажник чужого электромобиля. Через заднее стекло виднеется тёмная макушка ребёнка и ярко-зелёная декоративная подушка, которую малыш крутит над головой. Юнги резко закрывает глаза и вдыхает глубоко через нос. Ноздри обжигает запах дорогого ароматизатора — который по меркам Юнги слишком приторный, — и парень чуть опускает стекло. В салон врывается гудение автомобилей, разговоры прохожих на тротуаре и запах выхлопных газов, что кажется брюнету благовонием и чуть ли не спасением. — Ты хреново выглядишь. Отвезу тебя домой, — строго говорит Намджун и сжимает тощее плечо друга. — Я не хочу домой, — огрызается в ответ и сбрасывает руку. — Высади у клуба. — Юнги… — Забудь. Сам дойду, — отрезает и выходит из машины, громко хлопая дверью. Кожу сквозь дырявые джинсы обдувает холодный ветер. Бомбер тоже особо тепло не держит, и парень запахивает куртку поплотнее, втягивая голову в плечи. Он идёт вперёд, не пытаясь огибать несущихся навстречу людей; не обращает внимания на пререкания и недовольства, когда их таранит. Он не слушает окрики высунувшегося из автомобиля Намджуна, а шагает себе дальше, пряча лицо за засаленной шевелюрой, а глаза за толстыми стёклами солнцезащитных очков. * В будний день в клубе немноголюдно, а в восемь вечера и подавно. Лучи подсветки бара плещутся вместе с виски на дне рокса, временами играя отблесками на бледном лице парня, когда тот лениво подносит стекло к пересохшим губам. Сердечный ритм подстраивается под басы, что разлетаются по пока ещё пустому помещению. Пол подрагивает, пуская вибрацию от ног к голове, вызывая мурашки на тонкой коже оголённых рук. Белая футболка временами разгорается голубым пламенем от мигающего неона под потолком, а взгляд Юнги потерянно блуждает по десяткам аккуратно в ряд расставленных бутылок на зеркальных полках. Он осушает стакан и подливает ещё порцию из близстоящей бутылки дорогого шотландского. Лёд в ведерке рядом превратился в то, что изначально из себя представлял: растаял за ненадобностью, ведь Юнги хлещет чистый не просто так, а чтобы прочистить этим самым голову. — Намджун, старый придурок… Ругается и трёт висок стаканом, расплёскивая часть виски по стойке. Пока зал постепенно наполняется чужим дыханием, содержимое бутылки исчезает внутри парня, но нити сумбурных мыслей заплетаются в крепкие узлы и клубки, конца и края у которых найти просто невозможно. Юнги терпеть не может вкус виски, и почему пьёт сейчас именно его — сказать точно не может. Надеется, что горечь перебьёт желание встать и направиться в кабинку туалета с порошком, что лежит в кармане бомбера на стуле рядом. Надеется, что эта бутылка виски станет последним на сегодня желанием парня и он уснёт где-нибудь на диване в VIP-комнате. — Ты же вроде как в завязке. — А, Гук, это ты, — отзывается Юнги, глядя на подсевшего на соседний стул бармена, который перестал им быть уже лет семь назад и заделался управляющим «Кассиопеи». Чёрный ворот водолазки выглядывает из-под расстёгнутой безупречно-белой рубашки, рукава всё так же небрежно закатаны, открывая вид на вздувшиеся вены на загорелых руках. Чонгук очень изменился, хоть и не постарел ни на день. Всё-таки высокие должности делают невообразимое с человеком. Юнги допивает виски и косится на опустевшую бутылку, тяжело вздыхая. — Не пил лет десять, — шепчет, неуклюже подпирая подбородок ладонью, и поворачивает голову к парню. — Но обстоятельства так сложились. Чонгук качает головой и ухмыляется, вглядываясь в пьяное лицо Юнги. Тот, прикрыв глаза, пошатывается в такт песне и изо всех сил держится, чтобы не приложиться лбом о стойку. — Может, лучше коктейль? Молочный? — По-омнишь, — тянет Юнги и тычет костлявым пальцем в грудь парня. — Как тут не запомнить. Ты единственный, кто пьёт его в клубе. Сейчас сделаю, — Чонгук поднимается и идёт за стойку, хлопая по плечу бармена с подведёнными глазами, чтобы тот уступил ему место. — О, сам Чон Чонгук сделает мне коктейль. Куда и записать? — Юнги откидывается на маленькую спинку стула и скрещивает руки на груди. — На надгробии это напишешь, если за ум не возьмёшься… Управляющий клуба смотрит на Юнги исподлобья и уже больше по привычке протирает и без того чистый серебристый шейкер. Его взгляд серьёзен как никогда, от чего Юнги становится только смешнее. — Ещё, блять, один… Тебя Нам подговорил, так? — Никто меня не подговаривал. Юнги, завязывай с «пылью», серьёзно. Ты на себя когда последний раз в зеркало смотрел? — Я, — говорит брюнет и переваливается через стойку, вытаскивая оттуда полупустую бутылку текилы, — беру это и ухожу туда, — он указывает себе за спину. — А ты, — он вырисовывает круги пальцем возле лица Чонгука, — идёшь в жопу со своей заботой, понял? Юнги спрыгивает со стула и удаляется в сторону выхода, вытаскивает на ходу гейзер из бутылки и бросает его прямо под ноги танцующих. Остервенелый ветер заключает парня в объятия, как только тот вываливается на улицу, глотая горькую жидкость прямо из горла. Фейсконтроль предлагает вызвать Юнги такси, но парень отмахивается; шатаясь, он отступает на пару шагов и посылает всех куда подальше со своей обеспокоенностью. Охранник ничего не говорит, только крепче сжимает кулаки и отворачивается от завсегдатая «Кассиопеи», но краем глаза продолжает наблюдать за этой удаляющейся тощей фигурой в белой футболке. Юнги бредёт вдоль пустой улицы, на которую по считалке свернул минут пять назад. Пустая бутылка в руке раскачивается вдоль бедра, цепляясь этикеткой за ткань джинсов. Редкий тусклый жёлтый свет фонарей частично открывает обзор, помогая пьяному парню не наткнуться на преграду в виде столба или стены дома. В голове одна за другой роятся мысли, вопросы, на которые Юнги так и не может найти ответа. Пятнадцать лет прошло, вроде пора бы и забыть, но в последние недели инцидент на дороге начинает являться во снах. Перед глазами постоянно всплывает тёмное пятно крови на одежде, зелёный портфель и паутина разбитого лобового стекла. Накрапывающий дождь орошает футболку, сбивает тёмные волосы на макушке в толстые пряди и, хоть и немного, но приводит в чувство. Юнги отбрасывает стекляшку в сторону и продолжает шагать вперёд, обхватывая руками плечи, чтобы унять мелкую дрожь. Его выворачивает у витрины с цветами. Пустой желудок выдавливает наружу только желчь, обжигая горло и пищевод. Редкие прохожие обходят парня стороной, сыпля проклятия в его адрес. Белую футболку на груди, как и когда-то светлые кроссовки, украшают пятна от желудочного сока и капель крови, что тянется тонкой струйкой из носа. От алкоголя он смог отказаться, хоть и не сразу, но вот снова сесть за руль так и не смог. Его Феррари утром следующего дня направился прямиком на автосвалку под пресс, а круглая сумма — в руки к девушке, чтобы та молчала и никогда не вспоминала о случившемся, потому что в конечном итоге достанется и ей. «Пыль» помогала забываться, стирала образы давно минувших дней и сулила о новом будущем без страданий и воспоминаний, но после очередной бурной ночи, когда она теряла все свои «волшебные свойства», эти образы и мысли возвращались, мешали жить и воспринимать мир адекватно. Так он и забывал свои страхи под этим порошком, который не вызывает привыкания, но убивает медленно; окунает в жизнь без боли, но всякий раз затягивает обратно. Юнги вытирается тыльной стороной ладони и выпрямляется, подставляя лицо под капли воды, что вместе с ветром хлещут по щекам противной моросью. Он садится на ступеньку у цветочного магазина и закрывает ладонями лицо. Перед глазами мутными силуэтами всплывает дневной инцидент с тем парнишкой. Сердце Юнги, как и тогда, заходится в бешеном ритме, с силой ударяясь о грудную клетку. И зачем только он пошёл искать Намджуна? Ведь хотел же пойти в кафе и пропустить чашку кофе, но нет же: вышел из машины и зашагал к библиотеке, а потом и вовсе остановить себя не смог, когда всё нутро рвалось наружу и само подсказывало, куда свернуть. Каждая клеточка тела тянулась за угол, ноги сами несли, мозг отключился и осталось только желание дойти до цели, о которой сам Юнги даже не подозревал. Юнги запускает пальцы в мокрую шевелюру и с силой сжимает кулаки. Слишком долго он не пил, организм отходит медленно, пуская разряды тока и спазмов по всему телу. Голова кружится, силуэты прохожих сливаются в одно большое пятно, мокрая футболка противно прилипает к спине, кости ломит, а каждая мышца деревенеет, не позволяя разогнуться без боли. — Что ты здесь делаешь? Юнги вздрагивает и резко поднимает голову. Чёрная кепка и тёмные очки на переносице, мокрая кожаная куртка и руки в карманах. Такой же, как и все остальные, только вот скребущее чувство где-то в районе груди, завывающее о том, что всё-таки не такой, набатом отдаёт в голове и с каждой секундой только разрастается. — Встречный вопрос, — хрипит и прочищает горло, с силой сжимая голые колени. — Я гулял. Домой иду, — отвечает и пожимает плечами, ёжась. — Юнги, ведь так? Брюнет трясёт головой, пытаясь отогнать алкогольную завесу перед глазами вперемежку с нарастающими рвотными позывами. Он растирает руки, пуская тепло по продрогшей коже, и хмурится от отвращения, слыша собственное имя. — Ну вот и гуляй себе дальше… — Я тебя почти не чувствую, — лепечет Чимин и подходит ближе, вытягивая руку перед собой. Провода от наушников висят за шиворотом, а со светлых торчащих на затылке волос капает вода, стекая по чёрной материи косухи. — Ты много выпил? — Достаточно, чтобы навалять тебе. Иди, куда шёл, — огрызается в ответ и бьёт по чужой руке. — А ты душка, я смотрю, — Чимин шипит и убирает кулак обратно в карман, но с места не двигается. — А ты слепой. Юнги тут же поджимает губы, а Чимин смеётся приглушённо и утвердительно качает головой, ковыряя носком ботинка трещину на асфальте. Ничего другого он, собственно, и не ожидал услышать. — Плюсик тебе за наблюдательность, — язвит блондин и вставляет наушник в ухо. — Надеюсь, что хотя бы он поможет тебе согреться. Бывай. Юнги кривит губы в ухмылке и смотрит вслед парнишке, что уверенно, но медленно бредёт вперёд, ловко огибая все встречающиеся на пути препятствия. Юнги приглушённо смеётся, когда видит, как Чимин оборачивается, прислушиваясь, словно проверяет, не идёт ли кто за ним. Дождь перерастает в ливень, и брюнет, толкнув носком кроссовка мелкий камешек перед собой, поднимается на ноги и идёт за угол, куда только что свернул Чимин. * — Завтра утром свалишь, понял? Чимин набирает код на входной двери, большим пальцем прощупывая протёртые выпуклые кнопки. Юнги фыркает, подпирая плечом стену, и внимательно наблюдает за ловкими движениями парня. Тот, как чувствуя, прикрывает ладошкой замок, отчего из Юнги вырывается короткий смешок. — Не бойся. Оставаться в этом клоповнике я не намерен. — Мои клопы что попало не кусают, не волнуйся. Чимин распахивает дверь, рукой и лёгким реверансом приглашая гостя в свою скромную обитель. Юнги отлипает от стены и, чуть шатаясь, заходит внутрь. Автоматический свет загорается, и брюнет жмурится, хватаясь рукой за голову. Он неуклюже стаскивает сырые кроссовки с ног и шагает вперёд, врезаясь в ближайшую стену с глухим ударом. — Эй, ты чего? Чимин наспех разувается и стаскивает куртку, роняя её мимо вешалки. Он подскакивает к Юнги, ориентируясь на приглушённые стоны, и садится на корточки возле тощего, согнутого пополам тела. — Ничего, отходняк просто, — врёт Юнги и сжимает голову крепче. — Воды? — Пак тянется рукой навстречу и натыкается на тощее запястье. — Да ты ледяной весь! Иди в ванную, она справа от тебя. Я сейчас принесу полотенце. — Никуда я не пойду… — Мне тебя силком тащить? — чуть ли не рычит Чимин и поднимается на ноги, стаскивая кепку с головы. — Я за полотенцем. Юнги задирает голову вверх и пытается сфокусировать взгляд на спрятанном в тени лице блондина, но вспышки перед глазами не позволяют ему этого сделать. Он нехотя и неуклюже встаёт, когда Чимин уходит в другую комнату, и прыскает смехом, замечая, что ноги сами несут его к ванной комнате. — Раздевайся, — командует Чимин, заходя следом за Юнги с большим полотенцем в руках. — Но ты меня даже кофе не угостил. — Ты всегда язвишь? — А ты всегда незнакомцев в дом пускаешь? — Да, это моя ежемесячная практика: «Приведи в дом бомжа». Жест доброй воли, так сказать. — Любишь бомжей раздевать? — Юнги! Брюнет стоит напротив парня и улыбается. Широко, непроизвольно, искренне. Так, что скулы сводит с непривычки. Он смотрит на вздёрнутую бровь Чимина, что выглядывает из-за тёмных очков, на ямочки на щеках, которые недовольно закушены изнутри. На эти растрёпанные светлые волосы, которые так и хочется пригладить. Как-то само собой сознание начинает трезветь, опьянение сходит на нет. Его вытесняет разрастающееся в районе груди тепло, которое тянется звёздочкой к конечностям и голове; снимает тяжесть с мышц, заменяя её негой и приятной истомой. Лёгкие заполняет терпкий аромат парфюма, доносящийся от Чимина, а кончики пальцев начинает покалывать. Юнги молчит, скользя взглядом по аккуратным чертам чужого лица, и ловит себя на мысли, что хочет прикоснуться. Он уже тянется рукой, чтобы дотронуться до маленького пореза на щеке, как Чимин произносит: — Забирайся под горячий душ, я пока приготовлю кофе. Вот, — и протягивает полотенце, тыча им Юнги в грудь. — Хорошо, — отзывается в ответ и провожает глазами устремившегося прочь Чимина. Чимин закрывает дверь в ванную комнату и припадает затылком к стене, глубоко вдыхая и прикрывая глаза. Юнги начал трезветь, а вместе с ним и сами симптомы синхронизации. Чимин запускает пятерню в волосы и второй рукой чешет переносицу, поднимая очки на лоб. Глаза снова сушит, колет. Хочется вынуть яблоки из орбит и прополоскать в растворе, чтобы унять этот зуд. Сокджин так и не смог ответить на вопрос почему Чимин упал в обморок, и парень не хочет повторения. Он отлипает от стены и движется в сторону кухни. Запинается в очередной раз о край стола и чертыхается на себя, замахиваясь кулаком на пустоту. Пока кофеварка выполняет свои прямые обязанности, пристроившись поясницей к столешнице, Чимин снимает очки и с силой трёт лицо, пытаясь разогнать наливающий щёки румянец по всей коже. Пустил ли он Юнги только потому, что ему некуда пойти, так как всё своё добро он забыл в клубе? Пустил ли он Юнги, так как тот продрог до нитки, а Чимин не последняя сволочь и хочет помочь человеку? Пустил ли он Юнги, потому что тот — его халф? Пустил ли он Юнги, потому что просто захотел, не видел другого варианта... не хотел его прогонять? — Я теперь чистый. Клопам нравятся чистые? Чимин вздрагивает, услышав голос под ухом, и тут же поворачивается к Юнги спиной, рукой нащупывая очки на столешнице. — Они не на чистоту внимание обращают, — бурчит себе под нос и надевает очки. — Тебе кофе с сахаром? — Две ложки. И молоко. Чимин ёжится, когда затылок опаляет горячее дыхание, и тут же оборачивается, выставляя руку вперёд и упираясь ладонью в грудь Юнги. — Ты почему без футболки? У меня дома холодно. — Мне тепло. Чимин буквально кончиками пальцев чувствует, как там, за рёбрами трепыхается и мечется, словно в клетке, чужое сердце. Он ведёт рукой выше и чуть не режется об острую ключицу; пробирается подушечками по ямке между косточками, скользит вверх по горлу, проходясь большим пальцем по кадыку. Он чувствует, как адамово яблоко скакнуло вверх-вниз, и как дыхание Юнги на секунду сбилось. Кожа влажная, но холодная, мягкая, но такая тонкая на ощупь. — Ты такой худой, — шепчет Чимин, пододвигаясь ближе и скользя второй рукой по талии, вызывая табун мурашек на оголённой коже Юнги, пересчитывая его рёбра большим пальцем. Он ведёт по спине, проводя по выпирающим позвонкам вверх от поясницы, и ухмыляется, когда его правое ухо обдувает горячим дыханием, а на плечи ложатся широкие ладони Юнги. Лопатки брюнета можно поддеть, руки можно сломать неаккуратным движением. Чимин прижимает Юнги к себе и утыкается носом во влажную макушку. Юнги льнёт ближе и обвивает талию блондина, выдыхая тому в шею. Чимину хочется защищать, хочется укутать это хрупкое тело в одеяло и откармливать до тех пор, пока до рёбер будет невозможно добраться. Чимину хочется обнимать этого тощего язвительного парня и зверем бросаться на всех тех, кто захочет его обидеть. — Можно я посмотрю? — доносится приглушённо, и Чимин чувствует лёгкое движение головы. — Ты о чём? — Это. Чимин чувствует, как дужки очков сжимают тонкие пальцы Юнги, и он резко перехватывает руку. — Лучше не надо. — Меня это не пугает. Но пугает Чимина. Никто прежде, кроме Сокджина, не смотрел в его глаза. Чимин не знает, что там, но думает, что это страшно. Глаза слепого халфа — то ещё зрелище. Но в голосе Юнги не чувствуется насмешка или неуверенность. В его словах блондин слышит правду и хочет довериться. Он коротко кивает и обвивает талию Юнги руками, чуть опуская голову и закрывая глаза. Юнги осторожно снимает очки и кладёт их на столешницу. Он берёт Чимина за подбородок и приподнимает вверх, вглядываясь в аккуратные черты лица. Юнги смотрит на пухлые искусанные от нервов губы, на персиковую кожу и тонкий порез от бритвы на щеке. Юнги скользит взглядом по тонкому шраму на веке и шепчет: — Открой. Чимин ещё раз глубоко вздыхает и неуверенно, медленно распахивая глаза, вглядываясь сквозь черноту в воображаемое лицо его халфа. Он прислушивается к чужому дыханию, ловит каждое его движение, пытаясь понять эмоции, которые сейчас испытывает Юнги. — Ну? — На луну похожи, — делает вывод Юнги, и в его голосе Чимин слышит улыбку, но не злую, а искреннюю, настоящую. — А без соплей никак? — Чимин закатывает глаза и улыбается широко, когда слышит смех Юнги, вызванный явно этим жестом. — Моя очередь увидеть. Пак тянется к лицу Юнги, ощупывая каждую чёрточку, не упуская ни сантиметра. Обводит острые скулы и впалые щёки, скользит подушечками по носу, задерживается подольше на губах и улыбается широко, чувствуя, как те расплываются в улыбке. Чимин обхватывает ладонями лицо и аккуратно обводит большими пальцами закрытые глаза и тонкие брови, небольшой лоб и переносицу. — Ну как? — интересуется, ёжась от проходящих по шее пухлых тёплых пальцев Чимина. Тот не отвечает, а продолжает вызывать табун мурашек на бледной коже с синими венами, которые, кажется, краснеют вместе со щеками Юнги. Чимин видит всё кончиками пальцев и ему нравится то, что он видит. Каждый тонкий изгиб, каждую косточку и впадину. Он пододвигается ближе и ведёт носом по шее, вдыхая тонкий аромат своего же геля для душа, который Юнги позаимствовал. На разгорячённой чужой коже он пахнет иначе: слаще, приятнее. Чимин улыбается, когда слышит тяжёлый вздох после касания губами за ухом, прижимает ещё ближе, когда Юнги запрокидывает голову назад, открывая доступ к горлу. На вкус кожа горькая, и вкус этот на языке оседает чем-то терпким, вязким, тягучим, но Чимин не может остановиться. Он запускает пятерню в чёрную гриву и тянет назад, кусая трапециевидную мышцу и вжимая тощее тело в гарнитур, роняя ложки в раковину, прижимая сильнее к себе, исследуя все участки тела, что попадаются на пути. Юнги глушит собственные стоны, кусая губы и полосуя по крепкой спине Чимина короткими ногтями. Каждой клеточкой он тянется ближе, хочет слиться, окунуться, прыгнуть в омут с головой. Он дышит тяжело, когда пухлые губы находят его, когда укусы становятся сильнее, а воздух спирается, не желая свободно проскальзывать в лёгкие. Юнги обвивает руками шею Чимина, когда тот подхватывает его за бёдра и уносит с кухни, ловко огибая все препятствия на пути. Он целует, зарываясь в белых волосах пальцами, кусает пухлые губы, обвивая ногами чужую талию; он целует, когда лопатки касаются мягкого одеяла. Дышит рвано и стонет глухо, когда стаскивает чужую одежду, когда избавляется от остатков своей. Чимин движениями рук плавит кожу Юнги, исследуя участки, что ранее были скрыты под одеждой. Он сжимает чужие кисти у изголовья и впивается в губы напористо, ловя каждое волнообразное движение своего халфа. Теперь своего. Навеки. Навсегда. В комнате темно, и они на равных: оба изучают друг друга вслепую, ориентируются только на свои ощущения, повинуются зову природы. Понимают, что их союз обречён на успех. Не такой, как у всех, а с вечной молодостью и постоянным напряжением и разрядами тока между ними. Юнги тянется навстречу, утягивая Чимина в долгий поцелуй. Такого раньше не было. Всё раньше было не так. Тупое желание без главного ингредиента. Пресные люди и пресное прошлое, которое сейчас отзывается в памяти серыми отголосками и монохромными картинками. Когда Чимин выцеловывает каждый участок тела, то он словно играет смычком по нервам; когда кусает и зализывает тонкую кожу, то ломает кости и тут же исцеляет их; когда берёт в рот и впивается пальцами в худые ягодицы, то выворачивает внутренности наружу и щекочет по ним пером. Юнги кричит, кусая ребро ладони, когда чувствует Чимина внутри себя после небольшой растяжки. Оставляет красные полосы на персиковой коже спины и просит ещё, когда Чимин оставляет ожерелье из алых засосов на шее. Чимин повинуется, выполняя все просьбы. Дарит всё с удовольствием; делится всем, что имеет. Хочет отдать всего себя, лишь бы продолжать касаться губами его губ, лишь бы слушать его сбитое дыхание и хриплые стоны на ухо. Юнги шепчет его имя, когда перед глазами вспыхивают мириады из звёзд, когда нега и тепло расплываются по всему телу, а каждая клеточка горит от прикосновений. Чимин мёртвой хваткой впивается в изголовье кровати, норовя переломать или его, или собственные пальцы, когда возбуждение изливается наружу, окропляя бледное тело. Когда каждый последующий ленивый поцелуй; когда каждое лёгкое касание кончиками пальцев; когда дыхание обоих превращаются в идеальную композицию, где всё на своём месте, то только тогда это можно считать абсолютным счастьем. И теперь Юнги будет каждое утро проходится бритвой по щекам Чимина и ругаться, чтобы тот закрыл глаза, иначе пена попадёт и будет щипать. После работы он будет лететь не к себе домой, а в этот клоповник, где его будет ждать Чимин с наивкуснейшим ужином. Теперь Юнги, а не Сири будет рассказывать то, что происходит на экране, поедая попкорн с рук Чимина. Отныне Юнги будет набирать вес, потому что блондин поставил перед собой цель округлить щёки брюнета до невозможности и он же будет таскать его по врачам, чтобы полностью излечить от последствий «Звёздной пыли». Теперь Сири будет решать только общие вопросы и разговаривать с Чимином только тогда, когда его халфа нет рядом. Юнги прекратит считать Намджуна мудаком и будет благодарить чаще, выражая эту самую благодарность только жестами и телепатически, но никак не устно. Но Юнги не может точно сказать, что было бы, если бы он не пошёл тогда в библиотеку за Намджуном. Не знает, что было бы, если бы остался в тот вечер в клубе. Знает, что отныне не хочет покидать этой маленькой квартирки и что пока не хочет заводить пса, хоть Чимин и настаивает. А ещё Юнги до конца своих дней будет страдать, когда в старом фотоальбоме, что лежит на верхней полке кладовой, увидит снимок мальчишки с зелёным портфелем на плече и высокого рослого мужчины в светло-серой футболке...

Конец второй истории