sorrow 874

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Detroit: Become Human

Пэйринг и персонажи:
Хэнк Андерсон, Коннор
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Ангст, Songfic, Пропущенная сцена
Предупреждения:
Нецензурная лексика, UST
Размер:
Мини, 4 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
«В самом сильном горе
Мы познаем смысл счастья»

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
30 мая 2018, 09:32
      Люди — хрупкие машины. Их столь многое может сломать — порой достаточно одного удара, одного злого слова, одной смерти, и вот перед тобой уже и не человек вовсе — одна лишь тень от него.

      Когда-то у Хэнка была семья. Настоящая.

      Теперь у него только джазовые пластинки, которые ему не с кем слушать, целый шкаф старых книг, которые некому читать и пустая засранная квартира, каждая вещь в которой помнит чужой мелодичный смех. Хэнк тоже помнит — пусть был бы и рад забыть, поскольку в голове у него такой же бардак, как и в его доме — покинутом, забытом и старом.

      Кто-то снисходительно советует ему завести андроида. Как будто это может хоть что-нибудь исправить. Как будто машина может заменить живых людей.

      — Может быть, тогда перестанешь жрать из одной миски с собакой, — ах да, это Гэвин.

      — Думаешь, у моей собаки есть миска? — у Хэнка пропитый горем голос, и смех звучит глухо. — Только пол, приятель. Только пол.

      Пластиковой домохозяйки, собирающей его носки в гостиной, ему только для счастья и не хватало. К тому же, Хэнк терпеть не может, когда кто-то трогает его вещи.

      Хэнк знает, как выглядит со стороны — как вечно пьяная грубая скотина, от которой все добродетели далеки, как Плутон от Солнца, и которую волнуют только выпивка, что покрепче, спортивный матч в каком-нибудь захудалом баре да собственная развалюха, которую он гордо именует своей машиной. Ещё бы не знал, ведь Хэнк сам предпринимал все усилия, чтобы таковым казаться. Чужое презрение и неприязнь вытерпеть куда легче, чем чужую жалость.

      Жалость разрушает сильнее. А к презрению Хэнк уже привык — никто из этих говнюков не презирает его больше, чем он сам.

      Хэнк не вспоминает прошлого, не думает о будущем. Живёт, как в последний день (он даже слышит голос врача, у которого не был как минимум несколько лет: «В вашем возрасте и при вашем образе жизни — и правда, каждый день — как последний»). Насрать ему на работу и на общество, благополучие которого когда-то имело для него значение.

      Насрать на людей. На андроидов. На весь чёртов мир с его чёртовой несправедливостью.

      Хэнк и вправду никого больше не любит.

***


      Потом появляется Коннор.

      Врывается в его жизнь через кухонное окно, засыпает осколками пол, трогает его собаку.

      Нет, не так.

      Тормошит его, вытаскивая из полупьяной дымки («Я не сидел, уткнувшись носом в барную стойку! Я смотрел матч!») в баре, выливает его выпивку, заставляет работать.

      Анализирует. Наблюдает, как за чёртовым хомяком в клетке или рыбкой в аквариуме.

      — Эти надписи что-то значат для вас? — спрашивает Коннор, склонившись над зеркалом с наклеенными на него стикерами.

      — Я не сварливый, ты просто не нравишься мне. — Пауза. — Бриться или нет. — Ещё одна. — Сегодня я…

      — Заткнись, я и без тебя знаю, что там написано.

      Хэнк с трудом выбирается из своей ванны; замёрзший, в мокрой одежде и с лёгким головокружением, которое вскоре превратится в совсем нелёгкое похмелье, он не расположен к откровениям, но почему-то отвечает:

      — Я ходил какое-то время к мозгоправу. Он говорил, что такая херня может помочь, — Хэнк садится на коврик возле ванны, изучает белый потолок. — Мотивация там, негативные мысли, всё это дерьмо, я уж не помню. Стыдно вспоминать, поэтому просто помолчи.

      Коннор касается краешка жёлтой бумаги.

      — Помогло? — вновь спрашивает он.

      — А ты как думаешь? — хмыкает Хэнк. — Нихрена. Всё это бред собачий.

      Коннор ненавязчиво интересуется его жизнью, как будто бы прощупывает почву — Хэнк относится к нему с недоверием и буквально слышит, как просчитываются алгоритмы в голове его напарника. Единица, нолик, единица. Имя Хэнка и сам Хэнк, заданный двоичным кодом.

      После работы с Коннором у Хэнка возникает неприятный осадок где-то внутри — как воспоминания о лепестках цветов в исписанной знаками ванной и запах мертвечины в доме Ортиса, он преследует его и не оставляет ни на секунду, потому что Коннор, этот раздражающий и одновременно цепляющий чем-то тип, оказался лучше, чем большинство людей, встреченных Хэнком за последние года.

      Хэнк испытывает к Коннору симпатию. Это безумие, абсурд и стыд, но это правда.

      Коннор всё меньше напоминает того, с кем Хэнк встретился в баре, и изменения эти в лучшую сторону. Он не спускает курок, когда может спустить, и спасает жизни, когда может не спасать.

      С точки зрения Хэнка, это трогательно до невозможности: когда Коннор в кои-то веки поднимает на него голос и кричит о том, что просто «не смог». Как будто бы стыдится того, о чём некоторые люди могут только мечтать. Своей доброты. Своей эмпатии. Своей справедливости.

      «Может быть, мой андроид сломался? — думает Хэнк. — Может быть, это я его ломаю?»

      В конце концов, Хэнк имеет поразительную особенность портить то, что попадает ему в руки — и Коннор в числе этого несчастливого списка.

      Так и проходили дни работы с новым напарником — совершенно не подходящим для Хэнка напарником. Он раскрывает глаза утром — ладно, не всегда утром — и мысли его неосознанно возвращаются к работе, к расследованию, к Коннору. Он чувствует тот азарт, который не чувствовал уже давно. Он чувствует заинтересованность — но заинтересованность в чём? В ком?

      В тот момент, когда Хэнк понимает, что определённо может назвать Коннора другом, он перестаёт воспринимать его как машину окончательно. И становится легче.

***


      Кто бы мог подумать, к чему всё это приведёт.

      Хэнк поверить не может, но всё-таки это правда — на его глазах была совершена самая настоящая революция андроидов. Не обошлось без крови — в основном, голубой, не обошлось без жертв, но достигнут компромисс, когда-то кажущийся невозможным.

      Новое завтра выглядит утопичным и многим внушает страх, но не Хэнку. Он знает, что всё идёт правильно, так, как и должно было быть.

      Сделать мир лучшим местом могут только те, кто лучше людей.

      Он обнимает Коннора — грубовато, сцапав за шею, как щенка. Коннор утыкается носом в воротник его глупой полосатой рубашки, и Хэнк понимает, что хотел сделать это чертовски давно. Не стоило этого откладывать: кто знает, как бы всё могло сложиться.

      Так и стоят, обнявшись, холодным ранним утром, в рассветных лучах, рядом с закрытым трейлером с погасшей вывеской «Chicken». Это была долгая ночь, которая либо покончила со всеми проблемами, либо только начала их, и Хэнку нужны эти объятья. В глубине души он надеется, что и Коннору они тоже нужны.

      Объятья длятся чуть дольше, чем того требуют отношения «партнёр–партнёр», однако тем андроиды и хороши, что им не нужно ничего объяснять или отвечать на вопросы, на которые сам не знаешь ответа. Андроиды сами всё понимают, мозги-то у них варят получше.

      Напоследок Хэнк небрежно лохматит идеально приглаженные волосы и улыбается — ещё одно навязчивое желание с момента их встречи удовлетворено.

      — Пошли в машину, пока не отморозил себе все схемы, — говорит Хэнк, пока Коннор тщательно и тщетно пытается вернуть своим волосам подобие порядка.

      — Теперь мой значок, скорее всего, окажется на столе Фаулера быстрее, чем я перешагну порог участка, — Хэнку раза с третьего удаётся завести машину. Он сдерживает нелестные ругательства. — Но ты для них пока не потерян.

      — Боюсь, — Коннор с интересом наблюдает за его борьбой с ключом зажигания, — я не смогу быть так же эффективен без своего напарника. Возможно, им придётся пойти на компромисс.

      — Значит, всё ещё хочешь работать со мной?

      — Из нас вышла хорошая команда. Как я и говорил, — Коннор улыбается, и улыбка у него непривычно хитрая. — И я всё ещё должен за разбитое стекло. Не уверен, что теперь в «Киберлайф» согласятся оплатить ущерб.

      Хэнк посмеивается.

      — Моё окно станет твоей первой ответственностью в свободной жизни, Коннор. Как ощущения?

      — Я уже привык к ответственности, лейтенант. Мне ведь пришлось работать с вами, и кто-то должен был её нести.

      — Засранец, — отвечает Хэнк, продолжая улыбаться.

      Коннор довольно барабанит пальцами по приборной панели, кидает косые взгляды.

      — Я включу музыку, Хэнк?

      — Только хотел предложить. Валяй, Коннор.

      Он чувствует в груди подозрительную щекотку, от которой всё тело наполняет неестественная лёгкость — кажется, это можно назвать счастьем.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.