Задыхайся и кричи

Юса задыхается. Ему хочется кричать, но отчаянный вопль застревает в горле, ему хочется избежать прикосновений, уйти от этих жёстких рук, что сжимают с бешеной силой, едва ли не ломая. Тяжёлые и холодные ладони, выточенные словно из мрамора, скользят по шее: большой палец давит на едва заметный кадык, а остальные чуть пережимают вену, замедляя кровоток, короткие ногти оцарапывают кожу. Юса очень хочет оттолкнуть мучителя, вырваться из впивающихся в него пальцев, но единственное, что ему остаётся, — это сжимать белую рубашку дрожащими пальцами и жмуриться сильнее в надежде забыться от боли и не видеть нависающее над ним лицо. — Малыш... — Кайко тянет это слово с огромным удовольствием, перекатывая его на языке, словно дорогое вино. Он произносит его, пока кусает за ухо, пока покрывает засосами тонкую шею, шепчет его в самые губы, вылизывая их своим языком и болезненно прикусывая. У этого слова вкус чистоты и невинности, его хочется повторять, а кожа у юного Аримы отдаёт потом и кровью. Юса весь пропитан ненавистью, отчаянием и бессильной злобой, а от того становится ещё прекраснее. Каждое прикосновение Кайко оставляет невидимые ожоги, каждое его движение разрывает связь с действительностью, отравляя тело и уничтожая разум. Юсе кажется, будто острая катана вспарывает ему горло, пока чужой язык скользит по шее, собирая кровь и пот, пока чужие губы раз за разом клеймят его, словно безвольного раба. Обжигающе неприятные и до тошнотворности влажные и холодные прикосновения языка словно сдирают с него кожу. Юса чувствует размеренное дыхание возле самого уха, ощущает, как встают дыбом волоски на затылке, инстинктивно откидывает голову вбок, пытаясь избежать контакта, но лишь сильнее раскрывается перед этим гулем. Язык скользит по ушной раковине, обводя каждый хрящик, Юса вздрагивает и кусает себя за губу, лишь бы не кричать. Язык, который так хочется вырвать с корнем, а потом затолкать в этот гнусный рот, проникает в ухо, раздражая чувствительную раковину ещё сильнее. Юса задыхается от переполняющих его ненависти и отвращения, его трясёт от собственного бессилия и слабости. — Малыш… — Кайко всматривается в перекошенное от злобы лицо, поглощая каждое его движение, каждую эмоцию, не желая пропустить ничего. Юса прекрасен: огромные тёмные глаза, в которых отражается собственное лицо, чуть вздёрнутый нос, крылья которого сейчас топорщатся от напряжения, оскаленный рот с припухшими и окровавленными от жёстких поцелуев и его собственных укусов губами, алеющая от удара щека и острые скулы, о которые, кажется, можно порезаться. Прекрасное, ещё не осквернённое и никем не испорченное, такое чистое и невинное дитя. Юса очень хочет забыться, потерять сознание и провалиться в кромешную темноту и вечную пустоту, лишь бы ничего не чувствовать. Он хочет уничтожить этого гуля, мерзкого предателя, своими же руками, вырвать его сердце, разорвать его на части голыми руками. Юса предпочёл бы умереть, а не быть разложенным врагом прямо на поле боя, где в паре метров от них лежат ещё даже не начавшие остывать тела друзей и коллег. Но единственное, что он может, — это цепляться искалеченными руками за широкие плечи и не позволить упиваться своими криками. Это всё, на что он способен. — Малыш… — Кайко притягивает его к себе поближе, усаживая удобнее на коленях, так что их бёдра трутся друг о друга, сжимает длинными узловатыми пальцами тонкие ноги и тут же впиваются в шею, на которой уже лилово-красными цветами расцветают синяки и засосы. На мальчишке не осталось ни одного живого места, повсюду гематомы, раны и следы зубов — каждым прикосновением, будь то катана, руки или губы, Кайко делает его своим. Несмотря ни на что, кожа у Юсы очень нежная, к ней невероятно приятно прикасаться, ощущать подушечками пальцев, как размазывается по ней кровь, как он каждый раз вздрагивает, когда задевают раны. А стоит лишь надавить на рану сильнее, проникнуть в мягкую плоть хотя бы на фалангу, и болезненно тихие стоны и всхлипы начнут ласкать слух. Их можно слушать вечно. Юса задыхается. Он пытается наполнить лёгкие воздухом, раскрывая рот так широко, что моментально сводит челюсти. Он пытается дышать, но кислород застревает где-то в носу и не доходит до организма. Из его горла вырываются лишь сдавленные хрипы и тихое подобие скулежа. Он бьётся в чужих объятиях, словно выброшенная на берег рыба, дрожит от усталости, увечий, боли и переполняющих его ощущений. Чужой шёпот подобен плотно затягивающейся на шее петле, он как летящее вниз лезвие гильотины и потрескивающие ветки, когда их охватывает огонь. Просто шёпот, что вобрал в себя, кажется, все кары этого несправедливого мира. — Малыш… — Кайко сжимает влажные смоляные волосы на затылке в кулак и оттягивает голову назад, вынуждая смотреть на себя. Тёмно-карие глаза стали абсолютно чёрными, в них одновременно столько боли и ненависти, что на мгновение перехватывает дыхание от восторга. Но самое главное, самое приятное во всём происходящем то, что в глазах Юсы нет страха. И это делает его поистине бесценным, желанным до такой степени, что всё внутри горит бешеным огнём. Горит настолько сильно, что невозможно остановиться, и несмотря на возраст и статус, Кайко поддаётся этому желанию и трётся скованными одеждой бёдрами. Толкается вперёд и каждым своим несдержанным порывом наполняет Юсу отвращением. Хороший мальчик, достойный воспитанник Сада, ради такого можно даже перестать себя контролировать. Юсой крутят, словно безвольной куклой, а противный шёпот где-то там, на периферии сознания, безостановочно твердит, что нет никакого “словно”. Нет и никогда не будет. Их не просто разбили, их уничтожили, стёрли с лица земли, их выжгли дотла, не оставив даже пепла. Их больше нет, никого больше нет, они не просто проиграли, они даже не умерли, они сдохли, словно избитая бродяжка в грязной подворотне. И лучше бы Юса был одним из них, одним из тех, чьи головы устилают улицы Токио, а кровь, подобно ливню, затопила землю. Лучше так, чем выгибаться в морщинистых руках и чувствовать дыхание смерти на своём лице. — Малыш… — Кайко подносит его руку к своему лицу, трётся об эту так прекрасно дрожащую, маленькую ладонь и не может оторвать взгляда от поистине прекрасных, наполненных чёрной, жгучей ненавистью глаз. Он целует такое хрупкое, покрытое синяками запястье, медленно прикасается губами ко внутренней стороне ладони, целует каждую фалангу, легонько покусывает подушечки пальцев, проходится по ним языком, вбирает их в рот, посасывая и кусая. Горьковато-солёный, такой терпкий вкус дурманит сознание. Голод плоти и голод из-за плоти ещё сильнее переплетаются воедино, выжигая всё внутри. Юса всё-таки кричит. Кричит от обжигающей боли, хотя казалось, что измученное тело уже давным-давно превратилось в один-единственный сгусток боли и заставить его страдать ещё сильнее невозможно. Выпачканные в слюне и измазанные его собственной кровью пальцы проникают в тело, они проникают туда, о чём его воспитание не то что говорить, даже думать не позволяет. Входят так глубоко и растягивают так резко, заставляют чувствовать каждое их движение, каждый толчок настолько сильно, что невозможно сдержаться. Его крик, подхваченный тяжёлым смехом Кайко, разносится по улице. — Малыш... — Кайко покрывает поцелуями его лицо: ловко собирает языком солёную влагу, что так и не скатилась по щекам, с уголков глаз, скользит по перекошенным губам и проникает внутрь раскалённого, такого сейчас податливого рта, посасывая язык. Он сжимает мягкие ягодицы, и от одной лишь мысли, что до него никто и никогда не позволял себе такого, что он первый, кто прикасается к этому ребёнку таким образом, застилает глаза красной пеленой. Внутри так мягко и горячо, а нежные стенки так плотно обхватывают его пальцы, так сильно сжимаются при каждом движении, что необходимость сдерживать себя дальше отпадает. Юса кричит, и кажется, словно каждый из агентов V обернулся на его голос, кажется, что павшие в бою товарищи раскрыли глаза на отрубленных головах, повернули в их сторону сломанные шеи и смотрят на них. Юса кричит, раздирая короткими ногтями бледную кожу на затылке, пытается оттолкнуть мучителя, хоть и знает, что всё бесполезно, и выгибается так, что слышен хруст позвонков. Вдоль спины проходят словно разряды электричества, а всё тело горит. Нервные, резкие движения бёдрами, прикушенные до крови губы, лишь бы не начать молить остановиться, и напрасные попытки уйти от этого не просто распирающего, а разрывающего изнутри ощущения. — Малыш… — Кайко ловит губами каждый тихий стон и всхлип, он впитывает в себя дрожь такого, несмотря ни на что, хрупкого, словно игрушечного тела. Он впитывает в себя кружащий голову запах, пропитывает себя болью и злобой Юсы, а взамен, пусть его и не просили, топит мальчишку в своём диком желании, в неведомой им ранее болезненной похоти. Кайко прижимает Юсу к себе, крепко держа за бёдра и резко толкаясь внутрь, каждым своим движением заставляя крупно вздрагивать от боли и скулить. Он гладит трясущиеся плечи, массирует шею, обводя выпирающие позвонки, царапает кожу на лопатках, давит на поясницу, заставляя прогибаться и вынуждая, как бы Юса ни пытался, тереться о жёсткую ткань рубашки и брюк, хвататься за его шею, раздирая её до крови дрожащими пальцами. — Теперь ты точно мой, малыш…