Контраст

      Билл всегда купался в ослепляющих лучах славы. Диппер же тонул в его необъятной тени. Каждый раз, выходя на сцену, он неуверенно бегал глазами по залу, в попытке собраться, сосредоточится. Сайфер лишь презрительно фыркал и позволял себе уничижающие взгляды в его сторону прямо на сцене.       Билл играл как бог, может быть, даже лучше бога. Он играл дьявольски хорошо. Он сам был дьяволом. И, подобно великому Паганини, он своей игрой завораживал всех, кто хоть раз слышал ее. Чертовски красивая внешность была ему в этом только на руку, и вскоре наступил пик расцвета его карьеры — время, когда выше него не было никого. Он — повелитель и властелин музыки. Он — бог и творец всего самого прекрасного в мире. Он… тот, кого Пайнс ненавидел всей своей душой. И пока блондин ловил на себе восторженные взгляды во время удачных выступлений, Дипперу доставались все синяки после провальных номеров. А что еще можно сказать? Мало того, что он был никем, в сравнении с тем же Биллом, так он еще и был его концертмейстером. А в народе так уж повелось: если номер удачный — пятьдесят процентов успеха концертмейстеру, если номер провалился — сто процентов вины перепадает ему же. Не поддержал на кульминации, не повел основную мелодию, провалил сольный пассаж и просто моргнул невпопад. Люди всегда найдут причину провала в ком-то другом, лишь бы не разочароваться в своем кумире…       Вся эта каша заварилась около полугода тому назад. Диппер тогда, безумно осчастливленный своим красным дипломом об окончании музыкальной школы, даже подумать не мог, что снова встанет на неустойчивую конкурсную тропу музыкантов спустя два года. Он не мог жить без музыки — это факт. Руки все время так и тянулись к инструменту, чтобы наиграть какую-нибудь легкую мелодию. Пайнс был очень способным, подающим большие надежды учеником, поэтому тот факт, что именно его выбрали для дуэта с лучшим молодым скрипачом этого времени, был неудивительным, к тому же они учились в одной музыкальной школе. А шатен обрадовался — как-никак, это все-таки огромная честь, — но затем, с каждым днем он все больше и больше жалел о том, что подписал контракт на согласие формирование дуэта с нахальным голубоглазым. Билл был капризным, ленивым и ужасно наглым. Он мог прямо в разгар одной из самых важных репетиций устало зевнуть, опустить скрипку, помахать в воздухе смычком, заявить, что ему, видите ли, скучно, и спокойно уйти со сцены, оставив полный рабочий оркестр, специально приглашенный для этой репетиции, в совершенном недоумении и растерянности. Или, например, прямо посередине репетиции в дуэте он без стеснения мог подойти к инструменту Пайнса и начать тыкать длинным смычком в ноты, расставленные на пюпитре, и, потирая пальцем подбородок, начать спрашивать:       — И ты что-нибудь здесь понимаешь? Какой ужас! Ну у вас и партитура — ни черта не понятно! И очень много этих сраных палочек и точечек, а еще какие-то дуги, закорючки, черточки… Б-р-р! Один страх, а не ноты!       На возмущенные высказывания скрипача Диппер лишь тихонько вздыхал, поглядывал на пожимающего плечами педагога, мол: «Что я тебе сделаю? Он же звезда, как-никак, знаменитость…». Но хуже всего наверное было то, что Сайфер мог себя вести, как ему заблагорассудится и ничего за это блондину не будет, потому что он — рейтинг города, мировая известность и просто сливки общества, которым простым холопам не велено указывать.       А еще голубоглазый демон — как его иногда называли за спиной — был крайне нестабилен и импульсивен, из-за чего срывалось множество не только репетиций, но и выступлений. Просто представьте: сидите вы спокойно и слушайте концерт, и вдруг… солист опускает скрипку, едва ли не плюется ядом по отношению к залу и спешно выходит, громко хлопнув дверью напоследок. Какой ужас, не правда ли? И как такое может быть? А вот с Биллом бывало… и не раз… Наверное, масло в огонь подливает и то, что несмотря на все отрицательные черты парня, он продолжает быть востребованным среди людей от мала до велика. И ему впору бы радоваться и продолжать держаться за свое выгодное, огретое лучами безграничной славы место, о котором Диппер даже не смел мечтать, скромно отсиживаясь в стороне, да только, не смотря на совсем не детский возраст (восемнадцать лет, как-никак), он продолжал вести себя словно ребенок, и ему всего и всегда было мало.       И Пайнс рад бы сойти со скользкой тропки, проложенной Биллом, но только огромная любовь к музыке и подписанный им на несколько лет контракт не давали ему этого сделать. И он продолжал следовать за лучистым, как солнце, юношей и вместо ожидаемого света, радости, известности и счастья, только все больше и больше проваливаться в кромешную тьму неприязни и язвительного угнетения…       Пайнс недовольно встряхнул кудрявой головой и глубоко вздохнул. Ему всего шестнадцать и нервы и без того были не к черту, так еще и этот Дьявол постоянно крутился под боком, ежесекундно насмехаясь над бедным кареглазым. Когда объявили их выход на сцену, шатен заметно занервничал. Он все никак не мог привыкнуть к этому ни с чем несравнимому чувству и, если говорить начистоту, полгода — это чертовски малый срок, чтобы сформировать приличный дуэт. Их преподаватели всегда твердили, твердят и, скорее всего, будут твердить, что для того, чтобы дуэт получился единым целым, каждому из двойки надо чувствовать своего партнера, ощущать каждый прогиб его мелодии, каждый скачок ритма, подхватывать, поддерживать, вести и направлять… Быть может, Диппер мог дать Биллу шанс узнать себя получше, потренироваться, привыкнуть друг к другу, да вот только блондин понял все слишком прямо и незамедлительно ответил в штыки, едва сдерживаясь от хохота:       — Ну что, Сосна, сходишь со мной на свиданку? А оттуда уже и до постели недалеко. Как раз будет возможность притереться друг другу. Ощутить, так сказать, партнера!       В тот момент шатен готов был разреветься, но, вовремя сдержав себя от ненужных слез, просто вышел из кабинета, чтобы немного остыть и прийти в себя. А потом это больше ни разу не повторялось, так же не поднималась и тема какого-либо сближения с Дьяволом. И Диппер был почти счастлив, если бы каждый божий день ему не приходилось бы видеть блондина.       — А сейчас для вас выступит всемирно известный дуэт «Контраст», — ведущий восхищенного объявлял следующих участников концерта, — Встречайте! Неповторимый Билл Сайфер!       Зал буквально взорвался бурными приветственными аплодисментами, поторапливая парней к выходу на сцену. Диппер тихонько хмыкнул: факт того, что его снова забыли объявить почему-то совсем не удивлял. Голубоглазый демон важно прошел на сцену, успев подмигнуть барышням на первых рядах, отчего бедные девушки едва не упали в обморок, остановился напротив микрофона, без которого его просто-напросто не было бы слышно в таком огромном помещении, и постучал легонько по нему смычком, проверяя. Пайнс скромно прошел следом и устроился за массивным черным лакированным роялем, который в это время считался большой редкостью. Блондин поднял скрипку и слегка кивнул шатену — это означало, что кареглазый может начать. В музыке, которую они собрались играть, вступление принадлежало именно ему — Дипперу, и он наслаждался каждой нотой, плавно ведя основную мелодию в правой руке, глубоко давил на басы, утопая в их бархатном, тягучем звуке, и просто наслаждался секундным соло, которое он редко мог себе позволить. А потом…       Потом заиграл Билл, и все в зале замерли, некоторые даже перестали дышать. В практически полной, густой тишине скрипка звучала так ярко и естественно, что казалась божественным звуком свыше. Сайфер прикрыл глаза и отдавал себя всего музыке. Это композиция особенно нравилась ему, ведь он сам ее написал. Диппер лишь фыркнул, сосредотачиваясь на своей побочной мелодической линии и стараясь не мешать основной. Пайнсу нравилась эта музыка не меньше, чем блондину, но он бы наверное никогда не признался ему в этом. Потому что на долю голубоглазого и так перепадало слишком много славы и обожания.       Билл сначала двигал смычком очень плавно, нежно, будто трепетно поглаживал струны, но на кульминации его настроение враз поменялось. Рояль на заднем фоне стал звучать громче, подводя к главной части произведения. Скрипач распахнул глаза и стал активно, может даже яростно двигать смычком, заставляя скрипку буквально прогибаться под его напором, звучать так, как нужно было ему. Все в зале восхищенно замерли, не сводя взгляда с блондина. Диппер знал, что именно в такие моменты он больше всего походил на дьявола. Резкие движения головой, заставляли золотистые волосы, которые доходили ровно до плеч, постоянно колыхаться и разлохмачивать до этого хорошо убранную прическу. Глаза горели бешенным огнем страсти к музыке, к искусству, такой горячей и словно обжигающей. Кисть двигалась резко, рвано, казалось еще чуть-чуть, и он ее вывернет, сломает, и тогда концерт прекратится.       Но нет, он все продолжал играть, заставляя зрителей лишь беспомощно поджать губы и переживать каждый изгиб мелодии вместе с самим скрипачом, который на время выступления просто забывался, как будто он был не здесь, в зале, а где далеко, за его пределами.       Пайнс до крови закусил губу, почувствовав, что налажал в последнем пассаже, и стал судорожно молиться, чтобы этого никто не услышал, не заметил. Последние пару тактов также достались только ему, но шатен все равно даже не надеялся на то, что рядом с Биллом его сможет хоть кто-нибудь заметить. Как только кареглазый снял руки с клавиш, встал и синхронно поклонился залу вместе с блондином, зал буквально взорвался громки аплодисментами и улюлюканьями. На сцену летели огромные букеты цветов, плюшевые игрушки и еще бог знает что. И Диппер не претендовал ни на один из этих подарков, потому что знал, что ни один из них не предназначен ему. Знал, что все лавры Биллу. Как всегда.       А люди все стояли, хлопали и восторженно подвывали. Некоторые, особо смелые, поднимались прямо на сцену, чтобы лично вручить какой-нибудь подарок юному гению. И когда очередной человек стал подниматься по ступенькам, Диппер не обратил на него никакого внимания, лишь скромно продолжал стоять возле своего инструмента. Но когда этот самый человек, полностью проигнорировав скрипача, направился прямо к нему, у Пайнса, наверное, остановилось сердце. Незнакомцу на вид было семнадцать, может, восемнадцать и у него была просто потрясающая улыбка. Не натянутая, искусственная, как у Билла, не вымученная, усталая, как у его учителей, и не слабая, робкая, как у него самого. Нет, она была искренней, открытой и безумно располагающей. Может быть, именно благодаря ей парень с первых секунд очаровал Пайнса.       — Привет! Ты классно играешь! — незнакомец протянул Дипперу огромный, увесистый букет роз и красивый пакет, с неизвестным содержимым, — Давно наблюдаю за твоим творчеством. Ты и правда мастер своего дела!       — Это мне? — шатен неверяще осмотрел протянутые подарки, дождался утвердительного кивка и только после этого принял их, — С-спасибо вам большое! Никто прежде ничего не дарил мне на выступлениях…       — Правда?! — искренне удивился парень, его колдовские зеленые глаза изумленно уставились на шатена, — Но почему же? Вы ведь заслуживаете этого как никто другой! Самому иногда приходилось аккомпанировать… Я знаю, каково это, и считаю вашу работу огромным трудом, заслуживающим восхищения!       — Боже, перестаньте, прошу вас. Я просто концертмейстер и все, — кареглазый кажется засмущался и отвел взгляд.       — Я так не считаю, — настоял на своем брюнет, но потом сам вдруг резко перевел тему, — А не хотите ли вы завтра куда-нибудь со мной сходить? Я понимаю, это предложение абсурдно, ведь вы первый раз видите меня и все-таки… Мне бы очень хотелось пообщаться с вами наедине. Возможно прогуляться, развеяться, поболтать о чем-нибудь… скажем, о вашей работе…       — Пожалуйста, только не о работе, — улыбнулся Пайнс, — Я не очень люблю о ней говорить.       — О, так вы согласны! — парень, кажется, совсем искренне и по-детски обрадовался и сделал шаг в сторону Диппера, вставая почти вплотную, — Значит вы не против встретиться завтра, скажем, в шесть часов вечера?       — Я… — шатен немного замялся и зачем-то бросил взгляд в сторону скрипача, которого за толпой окруживших его поклонников все равно не было видно, -Эм… Да, почему бы нет.       — О господи! — брюнет порывисто обнял шатена, затем опомнился и отскочил, извиняясь, — Прошу простить мое поведение. Просто встреча с моим кумиром для меня… Ох, ну да ладно. Жду вас завтра в городском парке под дубом в центре.       Диппер только кивнул, все еще отходя от того факта что и у него нашлись почитатели. Если честно, эта мысль никак не желала укладываться в голове, и Пайнс только растерянно хлопал глазами, рассматривая незнакомца и пытаясь найти в его чертах какой-то подвох. Но как бы он не старался — ничего, кроме довольно привлекательной внешности, ему не удалось различить.       — Кстати, я забыл представиться. Меня зовут Марк Эванс, — парень взял руку шатена и легко поцеловал тыльную сторону ладони, — Я буду ждать вас, Диппер Пайнс.       Кареглазый застыл на месте и перестал дышать. Марк, как он представился, лишь слабо, по-доброму ухмыльнулся и быстро ретировался со сцены. Пайнс, наверное, так и остался бы стоять, как вкопанный и глупо моргать глазами, пытаясь снова научиться дышать, если бы некто не схватил его и силком не потащил со сцены. Очнулся Диппер только когда его насильно запихнули в неудобную, тесную гримерку и толкнули к стене. Билл, злой как черт, гневно, даже раздраженно смотрел на пианиста, нависая над ним и буквально заставляя парня всего сжаться от страха. Ведь все знали, когда Сайфер зол, то мало не покажется, причем всем: и виновным, и просто не в чем неповинным, проходившим мимо, людям.       — Ах ты ж шлюха! — прорычал он и наотмашь влепил шатену пощечину, — Совсем обалдел?!       — Ты умом тронулся, Сайфер?! — Диппер тут же вспылил и оттолкнул Дьявола, — Ты хоть думай, на кого руку поднимаешь, урод!       — Как ты меня назвал?! — блондин подошел и крепко вцепился в чужое горло, — Да кто ты у нас, блядь, такой, чтобы я тебя, видите ли, трогать не смел?!       — Ну уж точно не твоя новая пассия, чтобы ты со мной, как с шалавой обращался! — Диппер вцепился пальцами в чужие руки и попытался отодрать их от себя. — Я тоже заслуживаю уважения!       — Да что ты говоришь?! Больно смелый стал?! Ну ничего, я покажу, где твое место, кусок дерьма! — голубоглазый сильнее сдавил чужое горло, чувствуя как тело в его руках затрепыхалось.       — Пусти, придурок! Ты же меня задушишь! — Диппер из последних сил сопротивлялся, пытаясь высвободиться из цепкой хватки. Но Билл полностью проигнорировал его, все сильнее и сильнее душа шатена, вымещая на нем свою злость и раздражение, взявшиеся непонятно откуда, стоило только ему заметить, как его концертмейстер трется с каким-то левым парнем. Сайфер и сам не мог понять, из-за чего он так вспылил, но остановится не было ни сил, ни желания, ни возможности, поэтому он все крепче, все больнее впивался пальцами в чужую шею, заставляя кареглазого хрипеть и задыхаться.       Диппер уже не знал что сделать, для того, чтобы не задохнуться, не умереть здесь, в этой душной, тесной каморке, от рук самого знаменитого скрипача этого времени. Собирая свои последние силы, Пайнс поджал ногу и со всей дури толкнул ей блондина в грудь, заставляя того отшатнуться от парня и, потеряв центр тяжести, завалится на пол. Пока Билл растерянно уставился на шатена, переваривая в голове только что произошедшее, кареглазый смог лишь бессильно скатится вниз по стенке и пошарить вокруг руками, в поисках предмета самообороны. Но похоже удар будто отрезвил скрипача, и он встал, поправил костюм, подошел к сжавшемуся в комок пианисту и, вопреки всем ожиданием последнего, протянул руку, чтобы помочь подняться. Диппер только с ненавистью посмотрел в голубые глаза, внимательно следившие за ним, и грубо оттолкнул чужую ладонь. Пайнс попытался подняться самостоятельно, то и дело цепляясь за стену, и у него это вполне себе вышло. Сайфер молча наблюдал за ним, поджав губы и нахмурив брови, пару раз попытался поддержать, но стоило только сделать шаг в сторону шатена, как тот зло скалился и шипел на блондина. Кареглазый наконец-то встал, придерживаясь рукой о стену, и первое что он сделал — подошел к зеркалу, отодвинул ворот рубашки и замер. Билл еще больше сдвинул брови чуть сдвинулся в сторону пианиста. В зеркале Пайнс четко смог рассмотреть огромные, красные следы от чужих пальцев, которые в некоторых местах уже стали превращаться в синяки.       — Я… — начал было Сайфер, но тут же замолчал, увидев в отражение тонко подрагивающие губы и полные слез глаза.       — Ты… Ты же мог меня убить… Господи, как же я так ходить буду… — шатен провел пальцами по коже шеи, кое-где немного надавливая и тут же морщась от боли, — Боже, что же ты сделал…       — Диппер, прости меня, я не хотел, просто… — блондин шагнул в сторону задыхающегося в слезах парня.       — Просто что? — спросил кареглазый, прерывая его и одновременно пытаясь успокоиться и сдержать рвущуюся наружу истерику.       — Просто… Эм… Я даже не понимаю, что на меня нашло, — голубоглазый подошел к шатену совсем близко и попытался было приобнять за плечи, как бы извиняясь за свое абсурдное поведение, но его резко оттолкнули.       — Больше не приближайся ко мне! Никогда! — Пайнс развернулся, посмотрел в глаза скрипачу с чистой ненавистью и рванул к двери, прежде чем Билл успел остановить его.