Голос Сердца

И вот настанет день, когда отовсюду слышно, как с веток падают яблоки, одно за другим, то здесь, то там. Потом по три, по четыре, по девять и двадцать, и вот яблоки хлещут, как дождь, стучат, как подковы по мягким темнеющим травам. И ты - на древе последнее яблоко, ждёшь, пока ветер медленно расшатает твоё гнездо, что на небе, и наземь низринет. И не успеешь удариться оземь, как позабудешь о том, что была когда-то яблоня и яблоки, Лето или зелень внизу. И будешь падать и падать во тьму... —Нет! Александр спешно открыл глаза, выпрямился в своём кресле-каталке. Выбросил свою холодную руку, чтобы нащупать телефон. Он все ещё на месте! И прижал его к груди, моргая. —Не нравится мне этот сон,—обратился он к своей пустой комнате. Наконец дрожащими пальцами он поднял трубку, вызвал телефонистку международной связи, назвал номер и стал ждать, глядя на дверь, словно в любое мгновенье рой сиделок, медсестёр и докторов мог ворваться и отобрать у него последнюю роскошь в жизни, которую он позволял своим угасающим чувствам. Много лет (или десятилетий?) назад, когда его сердце вонзалось в ребра и плоть, как кинжал, он слышал ее голос, мягкий, как утренний снег, сладкий, как сахарная вата, бархатистый, словно его чувства к ней. В ту ночь за тринадцатью зубцами двуликие прибывали. Прибывали, потому что чего-то боялись и ничего не боялись, потому что были счастливы и несчастливы, чувствовали себя паломниками и не чувствовали себя паломниками. У каждого была своя причина. Оставляли опостылевших жен, или опостылевшую работу, или опостылевшие города; приходили, чтобы найти что-то, или избавиться от чего-то, или добыть что-то, откопать что-то или зарыть что-то, или предать что-то забвению. Прибывали с большими ожиданиями, с маленькими ожиданиями, совсем без ожиданий. Но в ту ночь удача Волкова как-то отступила, съежилась, исчерпалась, словно бокал английского вина. Он оказался совсем крохотным и одиноким, в окружении чёрных стрельчатых башен. Именно из-за этого он проиграл. Самое интересное оказалось то, что проигравший не умирает, а... стареет. Да-да. Все ожидали чего угодно, но только не того, что проигравшие парни состарятся. Превратятся в обтянутые кожей трупы. Лучше бы он умер. Как так могло случится, что семнадцатилетний красавец в одну ночь превратится в дряхлого старика? А вот так. Просто. «Вам нельзя волноваться»,—говорил врач. Никаких посетителей. Никаких, никаких, никаких. И вот он сидит в одиночестве с крохотной серой жабой, именуемой сердцем, которое время от времени еле трепыхается то тут, то там в его груди. —Мистер Волков,—сказала телефонистка.—Ваш заказ: Лондон, Микаэль 3899. И вот далекий голос: —Алло? —Мик!—вскричал старик. —Волков! Опять вы? Это же стоит больших денег! —Ну и пусть! Ты знаешь, что делать. —Si. Селестина? —Да, она, если тебя не затруднит. —Минуточку,—произнёс голос.—Вы вовремя. Она поёт. И за тысячи миль, из южных краев, из конторского здания, донёсся звук шагов, удаляющихся от телефона. Александр подался вперёд, прижимая трубку к сморщенному уху, которое заболело в ожидании новых звуков. Трубку прислонили к двери. —Ах,—вздохнул старик. И вот далекий, но бесконечно чистый голос. Он представил Мика, стоящего с трубкой, простертой к дубовой двери, навстречу сияющему голосу. —Сэр... —Прошу, не надо. Дай послушать. И Александр увидил: красивая девушка в освещенном доме поет песню… и в голосе ее такая сила, что ее слышат люди и в пустыне, и на берегу океана, и постепенно голос ее заполняет всю Вселенную. При звуках ее голоса распускаются цветы, невозможное становится возможным, и весь мир танцует вместе с ней. В голосе ее такое волшебство, перед которым никто не может устоять, и все мечты становятся явью. Весь мир танцует под ее песню, а когда она танцует, сердца наполняются радостью, и мир начинает сверкать, как умытая дождем женщина. Описать саму музыку, тон, вибрации и эманации этого голоса не смог бы никто. В нём было всё — сила, нежность, мощь, нега, властность, забота, полнозвучие и совершенно невероятный мурлыкающий тембр, западающий в сердце раз и навсегда. Голос ангела! Волков зажмурился. С неимоверной силой втянул воздух в ноздри, как бы пытаясь обонять запах ее душистого аромата шампуня с привкусом хвои и карамели. Он будто наяву ощутил тепло ее тела, трепетное дыхание и глаза, цвета полуденного дня, безоблачного неба. Александр вспомнил, как они вдвоём ходили, разговаривали, улыбались, радовались жизни, ушки на макушке, упиваясь красками и запахами... Стук в дверь. Он поспешно запрятал телефон в полу халата. Вошла медсестра. —Привет,—сказала она.—Хорошо себя ведёте? —Да,—раздался механический голос старика. Он почти ослеп. Потрясение от обыкновенного стука в дверь так на него подействовало, что его мысли все ещё витали далеко, в другом городе, с другим человеком. Он дождался, пока его мысли вернутся домой. Это обязательно, для того чтобы он был способен отвечать на вопросы, вести себя разумно и вежливо. —Вот, пришла измерить ваш пульс. —Не сейчас!—сказал старик. —Вы куда-то собрались?—улыбнулась она. Он пристально посмотрел на медсестру. Целых десять лет он нигде не бывал. —Вашу руку. Ее жесткие сноровистые пальцы, словно ножки циркуля, прощупали пульс в поисках изъяна. —Чем вы так взволнованы?—потребовала она объяснений. —Ничем. Ее блуждающий взгляд остановился на пустом телефонном столике. И надо же было так случиться, что как раз в этот момент за две тысячи миль отсюда еле слышно затрубил клаксон. Она извлекла телефонную трубку из-под халата Волкова и поднесла к его лицу. —Зачем вы творите это с собой? Вы же обещали, что не будете этого делать. Вы только себе вредите, разве нет? Взвинчиваетесь, слишком много говорите... — Меня это не волнует. Раньше я был окрылён и полон жизни. И не важно, погубит меня полнота жизни или нет. Лучше испытывать мгновенные вспышки вдохновения каждый раз. А теперь верните мне телефон. Раз уж мне нельзя ходить, да что там, ЛЕТАТЬ, то я хотя бы смогу говорить с кем-нибудь во внешнем мире. —Сожалею, сэр. Придётся сообщить об этом вашему другу. На прошлой неделе я не позволила отобрать у вас телефон. Но теперь, похоже, я дам ему это сделать. —Это мой дом и мой телефон. Я плачу вам жалование!—сказал он. —Чтобы я помогла вашему здоровью, а не вашим треволнениям.—Она прокатила кресло по комнате.—А теперь в постель, молодой человек! Из постели он взглянул на телефон и не отрывал от него глаз. —Я выхожу в магазин на пару минут,—сказала медсестра.—И чтобы вам не вздумалось снова позвонить, я спрячу кресло в коридоре. Она выкатила пустое кресло за дверь. Он слышал, как она звонила внизу с параллельного телефона. —Неужели она звонит в Лондон?—недоумевал он.—Нет, не посмеет! Хлопнула входная дверь. Он вспомнил прошлую неделю, проведённую здесь, в одиночестве, в этой комнате, и тайные, одурманивающие звонки. Он приподнялся в прохладной постели. Завтра с телефоном будет покончено! До чего же алчным глупцом он был! Он выпростал из постели хрупкие ноги слоновой кости, изумляясь, до чего же они иссохли. Они казались штуковинами, прилепленными к его телу после битвы, а его молодые ноги у него отняли и сожгли в печи. После битвы большую часть его тела свели на нет: лишили рук, плеч, ног, а ему приделали суррогаты, хрупкие и бесполезные, как шахматные фигурки. А теперь они принялись за нечто более неосязаемое—память. Они пытались обрезать провода, уходившие в прошлое. Но хоть тело у него в один момент стало старым и бесчувственным, то сердце... боже... сердце у него молодое. Он проковылял по комнате. Схватив телефон, он сполз по стене и уселся на пол. Вызвал телефонистку. Его сердце готово было вырваться из груди и забилось быстрее и быстрее, в глазах потемнело. —Быстрее! Быстрее! Выждал. —Алло? —Мик, нас прервали. —Волков, не звони больше,—произнёс далекий голос.—Звонила ваша медсестра. Сказала, что ты очень болен. Я должен повесить трубку. —Мик, нет, прошу тебя,—взмолился старик.—В последний раз. Послушай меня. Завтра они отберут у меня телефон. Я больше никогда не позвоню. Микаэль молчал. Волков продолжал. —Ради всего святого, Мик! Ты не представляешь, что это значит для меня! Ты мой сверстник, но ты можешь ДВИГАТЬСЯ! А я не двигался с места десять лет! Он выронил трубку и с трудом ее подобрал. —Святов, ты ещё на линии? —Это в последний раз?—спросил Мик. —Обещаю! Пауза. —Мик...—Алекс втянул воздух сквозь зубы.—Я ее люблю. Моральная боль сдавила грудь. Молчание. —При всем своём уважении к тебе, Волков, не забывай, что она моя жена, а я ее муж! Ревность. Он восторгался ей и страшно ее ревновал. Хотел, чтобы она принадлежала только ему. Хотел, чтобы ни один мужчина не изучил ее лучше, чем он, и не узнал, какая она. Волков чувствовал, что каждый узнавший ее тоже захочет, чтобы она принадлежала только ему. Только вот кто спросит зазнавшегося старика, чья жизнь закончилась, едва успев начаться? Разве Селестина будет испытывать какие-либо чувства к сморщенному старче? Едва ли. Но Святова выбрала достойного мужа, подстать себе, а Александр... а что он? Он лишь будет вспоминать себя молодым красавцем, гуляющий под руку с среброкосой девушкой. Будет воображать жар ее губ на своей коже, тепло рук на своей макушке. Александр понимает, что нужно просто стереть ее со своей жизни, перевернуть душу и вытряхнуть все воспоминания о ней. Но почему-то сердце не отпускает… или просто не может. У сердца есть причины, которые разуму не понять… А какое у Волкова сердце? Переполненное печалью, ненавистью, страданием… Вот какое оно, его сердце. —Слушай,—прошипели в ухо. И он слушал. И вот, наконец, самый дорогой, самый невероятный звук на свете. Он вслушивался в голос, ловил интонацию каждой фразы, как будто это музыка, которая больше никогда не прозвучит. В этом голосе было многое, чего не могли потом забыть любившие ее мужчины, — певучая властность, негромкий призыв «услышь», отзвук веселья и радостей, только что миновавших, и веселья и радостей, ожидающих впереди. Он сидел, плотно прижав трубку к уху. Какое счастье любить просто голос — и даже не голос, а то невероятное, что человеческий голос вызывает в слышащей душе. —Глазами тост произнеси, И я отвечу взглядом, — запела она тихо, медленно, нежно. Иль край бокала поцелуй - И мне вина не надо... Ее голос плыл и плыл навстречу вечеру в быстро сгущающихся сумерках, ее голос раздавался в саду, и каждый прохожий на дороге мог издалека расслышать это едва-едва различимое трепыхание мотылька... Волков сидел на полу. Время шло. Внизу медленно отворилась дверь. Легкие шаги вошли в нерешительности, затем стали подниматься по ступенькам. Забормотали голоса. —Нам сюда нельзя! —Он звонил мне, говорю же тебе. Ему очень нужны посетители. Мы не можем его бросить. —Он же болен! —Нет, это судьба так распорядилась! Он сказал, чтобы мы его навещали, когда медсестры нет. Мы побудем минуточку, поздороваемся и… Дверь спальни распахнулась. Трое мальчиков стояли и смотрели на старика, сидящего на полу. —Александр Волков?—тихо позвал мальчик. В его безмолвии было нечто, заставившее их замолчать. Они приблизились, почти на цыпочках, заглянули в его потускневшие изумрудные глаза. Можно было рассмотреть, как на его сморщенном лице, которое недавно было молодым застыла хрустальная слеза. Говоривший мальчик склонился, высвободил телефон из похолодевших пальцев старика. Он прижал трубку к своему уху и прислушался. Сквозь треск помех он расслышал странную, далекую, прощальную фразу. —Мне бы июньскую ночь, Лунную ночь - и тебя…

Голос твой. Голос чистый, как снег. Хрупкий, как крыло мотылька. Грустный голос. Он был звонче всех, Хоть ко мне он шёл издалека. Звал к себе меня, что было сил И смеялся, дразня и маня. Я на сердце ладонь положил - Там звенели осколки меня.