Птица Феникс

Николай на месте Якова Петровича принял бы очередное предложение Бинха переночевать у него, а не на постоялом дворе. После всего произошедшего хотелось находиться в компании побольше - и понадежнее, чем старуха-хозяйка и её постояльцы, не так давно еще одобрительно вопившие, когда Бинха волокли на эшафот, а Колю - на костер. Но Гуро по этому поводу явно никаких неудобств не испытывал, потому Александр Христофорович удалился к себе в сопровождении верного Тесака, которому тоже явно было очень не по себе. Бинх держался молодцом, не хуже Гуро, а у Николая уже вовсе сил не было - ни держаться, ни на ногах стоять, ни думать. - М-да, любопытная поездка выдалась, Николай Васильевич, - довольно тянет Яков Петрович, кивком приглашая Колю к себе за стол. - Столько нового опыта, кто бы мог подумать. - Это уж точно, - Коля устраивается напротив, зашуганно дернувшись от трактирщицы, хлопнувшей перед ним чистую тарелку. Гуро подцепляет ножом с блюда кусок мяса, перекладывая Николаю на тарелку, и посмеивается. - Да не тряситесь так, Николай Васильевич. Ковлейский мне не простит, если я вас еще более запуганным привезу, чем увозил. Начнут опять сплетни жуткие про меня выдумывать. Ковлейский, Канцелярия, Петербург и простые, банальные дела о грабежах и убийствах кажутся такими далекими, будто и не было их никогда, а если и были, то в другой жизни. Николай без аппетита смотрит на кусок мяса. Есть-то не хотелось, и вино в глотку не льется - а экспериментов с самогоном уже хватит, - но оставаться в одиночестве было уже выше всяких сил. Якова Петровича вообще из поля зрения выпускать не хотелось, Коле и без того казалось, что стоит неудачно моргнуть, и тот исчезнет, мифическая птица-феникс, а сам Коля то ли в гробу очнется, то ли в огне. Хватило бы смелости и наглости, он бы Гуро еще и на ощупь бы проверял, а то вдруг кажется. - Кушайте, Николай Васильевич, не пугайте местных нездоровым цветом лица, - Гуро подливает Коле вина в стакан и благодушно улыбается. Вообще, вид у него запредельно довольный. И аппетит здоровый. И взгляд такой довольно-ласковый, словно не было всех этих диканьковских кошмаров. Коля этой жизнерадостности завидовал страшно и жутко, и больше всего боялся остаться один хоть на дюжину минут, потому что глядя на Якова Петровича почти невозможно было всерьез о чем-то волноваться. Тот еще и разговором умел отвлечь, да так, что даже Коля, обычно неохотно разговоры поддерживающий, повелся, разболтался, уговорив весь кусок мяса и полный стакан вина. На душе хоть поспокойнее стало. Но ровно до тех пор, пока Николай в постель не улегся, накрывшись немного пахнущим сыростью, тяжелым, одеялом. Усталость его сразу же подкосила, сон пришел мгновенно, но ненадолго - от собственного же крика Коля и проснулся, тут же зажав себе рот рукой и больно прикусив ладонь. Снова забраться под одеяло и успокоить себя мыслью о том, что все уже закончилось, помогает ненадолго - стоит глаза закрыть, и все повторяется затяжным, поразительно реальным кошмаром - огонь повсюду, страх и смерть, оскалы мертвецов, протягивающих к Коле руки и перекошенные от ужаса лица живых людей, ноги вязнут в земле, словно в болоте, и на груди словно молот лежит - не вздохнуть, не вскрикнуть… После третьей неудачной попытки уснуть, Коля вскакивает на ноги, обходя комнату, как был в ночной рубахе и босиком. Деревянный пол неприятно холодит ступни, зато мысли о лижущем пятки пламени теряют остроту и навязчивость. Постель, правда, пугает. - Была не была, - говорит Николай своему отражению в зеркале, глянув повнимательнее, чтобы убедиться, что никто с той стороны не подглядывает. Тогда только берет в одну руку подушку, в другую одеяло и, набравшись смелости и страха перед новой попыткой уснуть, выскальзывает за дверь, бесшумно проходя по длинному темному коридору и останавливаясь перед дверью Гуро, из под которой пробивается тоненькая полоска света. Тем лучше, что не спит. Были у Коли опасения, что решимости на то, чтобы нарушить сон Якова Петровича, у него не хватит. И вернуться в свою спальню он тоже навряд ли сможет, так и остался бы под дверью сидеть, и всё лучше, чем пытаться вновь заснуть и просыпаться от сжавшего сердце страха. А так - постучал аккуратно, тихо, и замер, почти окаменев, до того дерзко это все и неприлично. Но Гуро, если уж на то пошло, даже удивленным не выглядит. Брови-то, конечно, вскидывает, лукаво глянув темными глазами, но даже не спрашивает ничего, только глянув на зажатые в Николаевых руках подушку и одеяло, и отходит в сторонку, пропуская Колю в комнату. - Вы не удивлены совсем, Яков Петрович, - немного заикаясь бормочет Николай, хмурясь из-под упавших на лицо волос - руки заняты, никак не убрать. - Я бы удивился, если б после всего пережитого вы, голубчик, спокойно спали в своей постели, - Яков, прикрыв дверь, подходит к Коле, внимательно оглядев его с головы до босых ног, и осуждающе качает головой. Коля поджимает пальцы на ногах, не придумав ничего лучше, и выпаливает: - Можно я у вас в кресле посплю, Яков Петрович? Кресло у Гуро действительно имеется, массивное и, может, не слишком удобное для сна, но Коля уже и на полу уснуть готов, лишь бы к Гуро поближе. - Да зачем в кресле-то, можете и в постели поспать, - усмехается Яков, кивнув на застеленную меховым покрывалом кровать. Судя по всему, ложиться спать Яков Петрович даже не собирался. Коля краснеет вдруг, хотя чего уже смущаться, после того, как к господину следователю среди ночи явился, словно испуганная собачонка. - Ложитесь, Николай Васильевич, - неожиданно ласково говорит Гуро, убирая с Колиного лица упавшие на глаза пряди. - Последние недели были трудными для вас, и вы отлично справились. - Да как же отлично? - задыхается вдруг Коля, остро прочувствовав все страхи и потери последних дней, начиная с того самого пожара, в котором Яков сгорел. Не сгорел, конечно, но сердце-то все равно на осколки разбилось, кажется и не собрать теперь. - Как же отлично? Жизней я сколько погубил? А ошибался сколько? Да я ни себя, ни вас не уберег… и Брута тоже… и дивчин несчастных Всадник поубивал, и… Тяжелым горьким рыданием протряхивает с пяток до макушки, да так, что пальцы безвольно разжимаются, и подушка с одеялом грудой тряпья падает на пол. Зато Гуро делает шаг вперед и без малейших раздумий обнимает Колю за затылок, к себе притянув, близко, как родного. Коля всхлипывает в пахнущий кофе камзол, послушно ткнувшись носом следователю в грудь. - Ну-ну, золотце, да кто бы лучше тебя-то справился? Коля пытается ответить “Вы”, но вместо этого задушенно всхлипывает еще раз, чувствуя, как слезы обжигают глаза. - Идите, Коленька, в постель, - тихо говорит Яков полдюжины минут спустя, когда Коля, толком и не прорыдавшись, затихает под ласковыми руками. На душе неспокойно, муторно, но ослушаться Николай и не думает - юркает под меховое покрывало, натянув его до подбородка, и только успевает еще разок на Якова глянуть - тот возвращается к письменному столу, заваленному бумагами, - как снова проваливается в сон. Но на этот раз просыпается только когда перевернувшись в очередной раз с боку на бок, натыкается вдруг на чье-то плечо. - Экий вы беспокойный, голубчик, - с мягкой насмешливой укоризной тянет Яков, приподнявшись на локте, чтобы глянуть на тихонько пискнувшего, заморгавшего Николая. - Неужто все кошмары мучают? - Вроде не мучают, - шепотом признается Николай, завороженный мерцающим в лунном свете темным взглядом. - Яков Петрович… Коля хочет продолжить, спросить, как же так получилось, что огонь Якова забрал, а Коля изнутри остался выжженным, словно поле после вражьего набега. Сухое, черное, ломкое, гарью пахнущее поле. И Яков Петрович сейчас здесь, рядом, руку протяни и коснись, чтоб убедиться, а внутри все та же чернота и горечь страшная. Но слов не находится, а руку Коля протягивает, касаясь вскользь чужой щеки, чуть не расплакавшись от того, что правда всё, всё по-настоящему. И кошмар этот взаправду кончился, и от огня и смерти только воспоминания остались, а у Гуро руки теплые и ласковые, а губы горячие, сухие и настойчиво-нежные. И Коля душу бы любому черту продал за его ласку, да не пришлось - Яков рукой в растрепанные волосы зарывается, тянет к себе, и губы смыкаются в поцелуе, в котором ни капли целомудренности. Страсть затаенная, задушенная, голод клокочущий и опасный, и нежность - такая, что все затопит, такая, что выплескивается через край, играет на кончиках пальцев несмелой лаской, пока языки влажно сплетаются в поцелуе, заставляя все тело ожить и затрепетать. Под веками рассыпается искристое золото, когда воздуха уже не хватает, а поцелуй разорвать сил никаких нет, и Коля почти уверен, что так и задохнется, захлебнется горячей полночной страстью, распятый под Яковом Гуро, измученный желаниями, к которым и слов не подобрать. Поцелуи лучше слов, поцелуи и прикосновения. Коля не знает, как можно, как нужно, но губы, влажно и горячо вычертившие линию горла от челюсти до ключиц, и руки, бесстыдно скользнувшие под тонкое полотно рубахи вдоль ребер вверх - это все правильно, это именно то, что должно быть. Покрывало сползает куда-то в ноги, да и без него уже обжигающе жарко, и дрожит Коля вовсе не от холода, когда смотрит, как Яков быстрым, четким движением сорочку через голову стаскивает, бросив на пол. Коля на локтях приподнимается, сильно сжав коленями крепкие бедра, и смотрит так жадно, словно одним взглядом хочет передать все свои эмоции, весь вспыхнувший в груди пожар. - Яков Петрович... - рвется с губ вдруг, когда Гуро наклоняется близко-близко, так что Коля губами к его шее может прикоснуться - и прикасается, неловко возвращая разогревшую кровь ласку. - Что, хороший мой? - голос хриплый, тихий, но взгляд внимательный и серьезный. Коля не знает даже что сказать, что спросить - разрыдаться хочется от того, как хорошо, как правильно… и как страшно. - Не исчезну, - обещает Яков серьезно, угадав все Колины страхи. - Не сон это, Коленька, и я не исчезну. Как ему - завораживающему такому - не верить? Коля верит. Приникает губами к губам, делясь длинным стоном, руками обвивает за шею, по груди гладит, по спине, крепкой и твердой, отдаваясь полностью во власть чутких рук, лишающих остатков одежды, чтобы теснее сплестись обнаженными телами, перекатиться по постели, прижимаясь кожа к коже, притираясь друг к другу до искристых вспышек под веками, пока кровь не забурлит, как игристое вино. Коля уже не вспомнит, как оказался распластанным по постели, лицом вниз, под Яковом, вдумчиво и нежно целующим его шею и разворот плеч. У него под кожей французское шампанское и греческий огонь, и нет места ни стыдливости, ни страху, и пусть все внове, но Коля верит - Гуро не обидит. - Не дрожи, - подхватывает Яков его мысли, ложась вдруг грудью на спину и ладонью проводя от плеча до паха, заставляя только сильнее вздрогнуть от предвкушения. - Хорошо тебе будет, яхонтовый. - Верю, - роняет Коля, гибко выгнувшись под крепким, сильным телом - ох, нравится это Гуро, нравится. Он даже за холку прикусывает, по-звериному, но с нежностью, между разведенных бедер толкнувшись возбужденной плотью. Коля стискивает в пальцах хрусткую простынь, уронив голову на постель с обессиленным нуждающимся стоном. Ему самому так хорошо, что почти дурно, возбуждение выкручивает каждую мышцу, каждый нерв, и тело, вдруг оголодавшее до ласки, - а может не до ласки, а именно до этих чутких, умелых рук, до губ горячих и требовательных, - тело подается навстречу, умоляюще изгибаясь, как Коля и помыслить не мог в самых откровенных своих мечтах. Боль проходит не сразу, долго держит в цепких когтях, словно назло пытается отрезвить, вернуть в мир, где столько страха, столько ужаса. Но Яков Петрович крепче держит, целует вдоль острого хребта - Коленька чувствует, как он губами позвонки пересчитывает, - гладит, каждый изгиб тела лаская, вызывая вдруг в теле сладкую дрожь простым прикосновением. Весь мир вокруг потухает, когда они наконец-то сливаются воедино. Вокруг лишь темнота: бархатистая, мягкая и неопасная - Коля просто не может думать о ней, когда Яков Петрович так глубоко внутри него, когда обнимает так трепетно-сладко, когда целует в плечо, в шею, в щеку, опьяняя звуком своего прерывистого, хриплого дыхания. - Боже… - повторяет Коля раз за разом, - боже, боже, боже… Сердце рвет грудную клетку изнутри с каждым слогом незамысловатой молитвы, обращенной к Якову и только к нему. Пальцы рвут тонкую простынь с каждым стоном, в унисон срывающимся с их губ. С каждым плавным, сильным движением рвется связь с такой нелюбимой Колей реальностью. Остается только удовольствие и движение. Воплощенное наслаждение, от которого дрожат бедра и разъезжаются колени, от которого плоть истекает влагой, от которого сводит легкие, и каждая задержка перед вдохом кажется маленькой, сладостной смертью. Ни в какое сравнение с познанным раньше удовольствием не идет то, как Яков Петрович, прихватив вдруг цепко за бедра, начинает двигаться быстрее и сильнее, не забывая целовать в макушку и шею, не забывая шептать на ухо разрывающие сердце нежности. И никогда такого острого, безжалостно швыряющего за грань наслаждения Коля не испытывал. Никогда не кричал от удовольствия и облегчения, изливаясь без единого прикосновения к возбужденной плоти. И такого трепетного восторга, как сейчас, всем существом своим принимая чужое наслаждение, никогда не испытывал. На то, чтобы в себя прийти требуется немало времени, но Яков Петрович терпелив и время ему дает. Приводит обоих в порядок, ложится рядом, принимая прильнувшего Колю в объятия, целует иногда в макушку, не смущаясь ни наготы, ни скоро вновь проснувшегося возбуждения. Коля словно в ответ вспыхивает изнутри жаром, но еще слишком гулко в груди перекатываются отголоски прошлого соития, и он не торопится, успокаивается, целуя зажатую в руках ладонь Якова. Выжженое поле в груди еще не зеленеет, не колосится, но дождь на него уже пролит и земля перестала быть безжизненной и сухой. Несколько осколков сердца собрались в единый фрагмент. Коля страшится будущего до ломоты в висках, но именно сейчас от будущего, настоящего и прошлого скрыться не сложно. Достаточно запрокинуть голову и скользнуть языком по горячим губам, приглашая на поцелуй.