we, first

Чонин таскается за ним весь день и как будто вообще не устаёт. Солнце печёт нещадно, и они покупают вторую литровую бутылку воды за день. Чонин вырывает её прям у кассирши из рук и жадно присасывается к горлышку, а Феликс терпеливо вздыхает и ждёт. Феликс даже немного завидует Чонину. Себе-то он точно не завидует: он бы сейчас с пацанами погулял, но как-то неловко с такой гиперактивной обузой. С пацанами они бы по паспорту Бан Чана купили на всех по банке дешёвого пива и сидели во дворе его же дома, а с Чонином разве можно? «Конечно можно», — говорит внутренний голос Феликса, — «ты же сам начал бухать в четырнадцать, а Чонину уже не четырнадцать». Феликс смотрит, как Чонин внимательно изучает упаковку воды, отклеивает этикетку и суёт её чуть ли не в нос Феликсу. — Смотри, тут код, можно зарегистрировать на сайте и получить в подарок пляжный зонт. «Нет, он совсем ещё пиздюк», — решает Феликс и отмахивается от Чонина. — Это всё фигня, — говорит, а Чонин не расстраивается даже. — Ты хоть когда-нибудь что-нибудь выигрывал? — Да постоянно! — Да ну. — У меня есть бейсболка Lay's. — Ну а пляжный зонт тебе зачем. Чонин сверкает своим железом в зубах и, кажется, в прямом смысле слепит Феликсу глаза. Почему-то Чонин лёг неподъёмной ношей именно на Феликса — они даже не родственники, но просто мама Феликса училась вместе с мамой Чонина, и, конечно же: «Боже, ну тебе разве сложно, вы же дружите. Ну побудь с ним в эти каникулы, погуляете». Феликс не противится, но и не радуется — Чонин, конечно, неплохой ребёнок, но всё-таки ребёнок, а Феликс не нянечка и ему за это даже не платят. Чистый энтузиазм. Разве что мама даёт чуть больше карманных. Которые уходят все на Чонина. Феликс устало глядит в улыбающееся лицо и вытирает грязный развод под глазом Чонина пальцем. Чонин смешно морщится. — Где ты успел замараться? Чонин морщится, но ждёт, не рыпаясь. Так сухо сегодня, что городскую пыль можно попробовать на вкус, лишь открыв рот, так что вопрос скорее риторический. Кожа Чонина по-детски мягкая. Феликс слишком долго виснет, рассматривая свою руку на его лице, что это становится неприличным. Он видит, как Чонин ловит взглядом каждую эмоцию на его лице, и убирает руку, немного краснея. Кажется, напекло голову. Правильно мама говорила, что под солнцем надо в головном уборе. Но где Феликс, а где советы мамы. Остаток дня они проводят в интернет-кафе, где Чонин играет в бестолковые стрелялки, а Феликс пьёт кофе и читает мангу, погрузившись в диванную обивку. Феликс бросает быстрые взгляды на Чонина, а Чонин — на него — и эти взгляды не пересекаются. А когда пересекаются, Феликс прячет глаза обратно в мангу. Сдался ему этот Чонин. Из-за него весь день одна скукота. Но в интернет-кафе хорошо: много вентиляторов, спасающих от жары, и совсем никого нет. Плакаты с героями DC шуршат и будто вот-вот отвалятся. Феликс берёт пятый том One Piece и решает вовсе не смотреть на Чонина. Спустя минут тридцать Чонин плюхается на диван, но не рядом, а прям на Феликса: у того манга выпадает из рук и он возмущённо ойкает. — Хён, мне скучно, — говорит мелкий и скатывается с Феликса, растягиваясь рядом. Правая нога всё ещё остаётся на Феликсе, а левая рука свисает с дивана. Феликс скидывает ногу с себя и говорит: — И что я должен сделать? — Пошли домой? Солнце уже почти село, так что пора, наверное. Феликс кивает, но что-то ему не даёт покоя. Он не может расслабиться рядом с Чонином и чувствует постоянное раздражение, а Чонин с каждым разом улыбается всё счастливее и счастливее. Брекеты ему чертовски идут. *** — Хён, я тебя раздражаю? Голос Чонина громче звуков автомобилей за окном и стрекота летних цикад, Феликс вздрагивает от неожиданности. Он думал, что только он не спит сейчас. Феликс молчит в ответ, а сердце стучит как после пробежки. — Хён, ну ты же не спишь. Феликс лежит на полу, рядом со своим диваном, на котором устроился Чонин, как почётный гость. Чонин свешивается сверху, шуршит одеялом и смотрит. Видно только, как блестят глаза. — Нет, — шепчет Феликс. — С чего ты взял? — Ты какой-то тревожный. — Ну, — тянет и не может придумать, на что это списать, — ты меня не раздражаешь, но мне и правда тяжело как-то. Извини, если что. Чонин тушуется. — Это ты извини, ты совсем не обязан сидеть со мной. Феликс молчит. — А почему мы ещё не гуляли с твоими друзьями? — задаёт Чонин вопрос невпопад. Сейчас бы спать, а не о глупостях говорить, думает Феликс, но отвечает: — Они тебя испортят. — Уууу, — тянет Чонин и ёрзает. — Звучит классно. Феликс иронично хмыкает и хочет ответить, но что-то ударяется о стекло в окне. Они оба затихают и звук повторяется. Феликс вскакивает стремительно на третий удар в стекло, Чонин садится в кровати и испуганно накрывается одеялом, чтобы только нос и торчал. — Дебилы, — приглушённо говорит Феликс в окно, а ему так же приглушённо с улицы отвечают: — Вылезай, есть тема. — Половина первого, — напоминает Феликс и раздражённо машет рукой. Чонин подбегает к окну и высовывается вполовину, сдвигая хёна. — Это твои друзья? — радостно спрашивает Чонин, а сна у него ни в одном глазу. Ну да, вспомнишь говно, вот и… — Какого чёрта? Что у вас там? Я с мелким, — говорит Феликс и втягивает Чонина обратно в комнату — ещё вывалится из окна, не дай бог, с его-то энтузиазмом. Внизу, шурша кустами, толкаются Сынмин и Бан Чан. Сынмин хихикает и машет рукой Чонину, Чан шипит на него. Ничего нового, конечно, кидал камни в окно наверняка тоже Сынмин. Он уже выглядит пьяным. — Мелкий? Ему же шестнадцать, бро, — Сынмин морщит нос и выглядит смешным, особенно сверху. — Пора начинать тусить. Чонин слышит это и чуть ли не прыгает на Феликса в нетерпении. Шепчет ему в белый затылок «пошлипошлипошли», а Феликс беспокоится и нервничает. — Меня же мама закопает, если узнает, — шипит Феликс и трясётся, потому что Чонин обнимает его со спины и прыгает одновременно. Когда Феликс ударяется головой о раму, Чонин получает локтем в живот. Сынмин ржёт. — Там на заброшенной парковке туса, — поясняет Чан, — всё как надо: много бухла, музыка, баттл где-то через час будет. — Учжин делает потрясную «голубую лагуну», — говорит Сынмин. — В бумажных стаканчиках, — добавляет Чан. Феликс закатывает глаза, но уже чувствует жопой ночные приключения. — Вы отбитые. — Все ждут только тебя, — хмыкает Чан, зная, что Феликс уже не откажется. Сынмин таращится на Чонина, сверкающего из-за плеча Феликса своими брекетами, и добавляет: — И твоего мелкого. Феликс чувствует, как сдаётся, а Чонин тащит его за руку в комнату и обещает: — Сейчас выйдем! Чонин кидает ему одежду, и у Феликса, кажется, нет выбора. — Это всё ужасно, я же за тебя отвечаю. Чонин снимает пижамные штаны и улыбается: — Ну и что тебе мешает отвечать за меня там? *** Они прокрадываются незаметно, из окна вылезать всё-таки высоковато. Чонин одет по-модному, в одежду Феликса, и чувствует себя воодушевлённо и уверенно, даже когда его за руку хватает Сынмин. Феликс косится на Сынмина, когда они идут, но вида не подаёт. Надевает хмурую маску и смотрит вперёд. Чем дальше они идут от города, тем громче стрекочут цикады; ночной воздух так будоражит, что даже у Феликса под грудью что-то ёкает — что уж говорить о Чонине. Ему, кажется, даже не важно, с кем за руку он идёт. Феликс хватает под локоть Чана, для уверенности, видимо — тот ободряюще улыбается: — Расслабься, ничё мы с твоим Чонином не сделаем. Феликс молчит и косится на Сынмина, который увёл Чонина на противоположную сторону дороги. — Ну он уже пьяный, — пытается объясниться Бан Чан и вздыхает, — ты же знаешь, как он цепляется за всех новых людей в тусе. — Ага, потому что со всеми уже перетрахался и ищет новых жертв, — под нос себе говорит Феликс и откидывает чёлку назад. — Не нагнетай, — закатывает глаза Чан, — со мной он только сосался. — М. Сынмин, конечно, тот ещё кадр; это же вроде как и не страшно — сосаться в шестнадцать. Подрочить друг другу в шестнадцать тоже не преступление. Но то ли синдром старшего брата, то ли ещё что не даёт спокойно смотреть, как Сынмин окучивает Чонина, а тот спокойно окучивается и даже улыбается в ответ и переплетает с ним пальцы. Чонин просто тактильный и вежливый ребенок, а Сынмин этим пользуется. Грех не воспользоваться, конечно. — Как ты его терпишь? — задаёт риторический вопрос Феликс, даже не глядя на Бан Чана. Чан хмурится: — Я его не терплю, я с ним дружу. — Тебя спасает то, что ты натурал, наверное. Чан прыскает со смеху: — Ну, наверное. Парни вдалеке замечают горящую ярким парковку, посреди чёрного ничего, а навстречу им бегут два человека, и сразу не понять, кто именно: Феликс щурится. В немного хромающем парне узнает Чанбина — недавно потянул голень, а во втором — Джисона — его любимая белая куртка хорошо видна в темноте. Джисон машет рукой, Сынмин и Чонин активно машут в ответ. — Вы прям долго, — говорит Чанбин и приветственно обнимает Феликса. Привёз привычку обниматься из штатов, в которых учился по обмену полгода, и никто в компании не был против. Феликса объятия Чанбина даже немного привели в чувство. Чанбин обнимает Чонина, который, кажется, сейчас задохнётся от энергии, которая переполняет его, а Джисон представляется и протягивает Чонину руку. — Меня зовут Джисон, — озорно улыбается он, а потом смеётся, когда Чонин удивлённо смотрит на свою светящуюся ладонь. — Попался! — громко кричит Джисон и показывает свою, такую же, ладонь. Чонин тоже начинает смеяться. Уже пахнет безумием. — Кажется, кто-то привёз светодиодную краску, — мрачно подмечает Чан, когда Джисон мажет его лицо, рисуя полоски на щеках пальцами. У Джисона в глазах безумный блеск, и Феликс ёжится, будто от холода. Кажется, чтобы проникнуться, ему надо хорошенько выпить. Они теперь впятером идут к парковке: слышны приглушённые биты какого-то дабстепа, и Чонин вытекает из-под руки Сынмина, чтобы притереться к Феликсу. — Тык, — говорит он и пачкает кончик носа Феликса голубой светодиодной краской, оставшейся на руке, — я хочу, чтобы тебе было тоже весело, как и мне. Феликс от чего-то смущается и говорит: — Мы даже ещё не на тусе. Чонин улыбается Сынмину, но берёт под руку Феликса и идёт подпрыгивая. — Хён, — окликает его и смотрит счастливо в лицо, когда Феликс поворачивается. Но фразу не продолжает. Но Феликс понимает, что он хочет сказать. Уджин и правда мешает «голубую лагуну», и та будто светится в стакане. Дабстеп такой громкий, что Феликс не слышит свои мысли, но прекрасно слышит, как Сынмин окликает Чонина и ведёт знакомиться со всеми. Чонин дёргает Феликса за руку, но потом оставляет его на месте, потому что тот хмурится и не двигается с места. Чан пихает Феликса в бок: — Я бы на твоём месте набухался как чёрт. — Ты бы и на своём месте набухался как чёрт. Чан в ответ беззаботно пожимает плечами: — Я, пожалуй, начну с пива. Феликс думает, что во всём виноват Чонин — именно из-за него так тревожно и нервно — обычно ведь он за любой движ, а тут. Учжин здоровается и пихает в руки Феликса стакан: — Давно не виделись, у тебя даже корни успели отрасти. — Постоянно подкрашивать такой геморрой, — отвечает Феликс и отпивает немного из стакана. Крепко, но вкусно, Феликс уже чувствует, как быстро его унесёт, поминай как звали. — Я понимаю, — улыбается Учжин и приглаживает свои отбелённые волосы. — А что это за пацан? — Чонин, — говорит и делает глоток больше, чтобы горло обожгло. — А алкоголя ты не пожалел. — Всё для тебя, — улыбается, — младшенький что ли? Кивает. Музыка с дабстепа сменяется на что-то из раннего репертуара Linkin Park — честно говоря, Феликсу такое больше по душе. Всё лучше, что не дабстеп. — Кто составлял плейлист? — Чан. Всё понятно. Чонина уже вовсю тискают в новой компании, и Феликс ловит себя на ревности. Тупой, мешающей дышать, ревности. Феликс берёт ещё один стакан. *** Чонин пьёт столько, сколько хочет, потому что Феликс отказывается вмешиваться; Джисон нарисовал всем на лицах какую-то ерунду: Феликсу достались кошачьи усы и ресницы до висков — пьяный Джисон хихикал и брал розовый и зелёный. Нос у Феликса всё ещё светился, и в таком виде ему уже совсем не к месту быть упрямым. На лице Чонина неоном отпечаталась чья-то ладонь, и на шее тоже, смачно так, голубым. Феликс ловит его взгляд постоянно из разных мест: то ли постоянно сам его ищет, то ли Чонин так часто на него смотрит. Но Феликс уже не смущается и даже не злится — пьян. Дэнс-баттла не состоялось, потому что все либо пьяные, либо покалеченные (как Чанбин), но все всё равно пьяно танцуют и катаются на чём придётся. Сынмин рассекает на продуктовой тележке, которую толкают в разные стороны Чан и Джисон, и всё время кажется, будто он вот-вот наебнётся. Если наебнётся — Феликс не расстроится. Чонин пьёт какую-то дрянь на спор, а сам Феликс лежит на одном из старых матрасов, которые раскиданы в центре парковки, и пялится в звёздное небо. Веселье приходит, только если ты хочешь веселиться, думает Феликс; слышит, что играет блюз и расслабляется. От алкоголя в голове вертолёты. — Хён, хён. Феликс не сразу замечает, как рядом плюхается Чонин, пьяный, но ужасно счастливый. — Хён, — снова не договаривает и смотрит Феликсу в глаза. Лицо Чонина так близко, что Феликс чувствует запах алкоголя, который тот пил; Чонин медленно моргает, будто забывает, что хотел сказать. Хотел ли? Феликсу уже всё равно, что он там себе придумал: неловкость, смущение — всё уходит куда-то вместе с трезвостью. Он всегда смотрел на Чонина именно так, просто боялся себе признаться. Они всё ещё смотрят друг другу в глаза, а Чонин касается рукава Феликса. — Ты такой красивый, — одними губами шепчет Феликс. Чонин сжимает рукав пальцами и кривит губы в непонятной эмоции. — Хён, — шёпотом. В этот раз Чонину не дают договорить — все ребята почти одновременно слетаются на матрасы; Феликс резко садится, Чонин следом. — Будем играть, — поясняет Чанбин для тех, кто пропустил. — Я никогда не? — Давайте, — подтверждают ребята. Чонин зябко ёжится и неловко улыбается, а Феликс, кажется, совсем потерялся. Сынмин начинает: — Я никогда не ел сырую рыбу. Игра идёт довольно скучно, хотя все и пьяные изрядно; на втором круге Сынмин, наконец, начинает жестить, чего все и ждут, конечно: — Я никогда не занимался сексом с девушкой. Пьёт ровно половина — та половина, которая без Чонина и Феликса, конечно же. Они смотрят друг на друга и моргают озадаченно. Чонин-то понятно. Сынмин подливает масла в огонь: — Чонин, ты же знаешь, что Феликс не по девочкам? Чонин не то чтобы сильно удивлён этим, скорее — поведением Сынмина и Феликса: последний отворачивается как будто стыдливо и глушит залпом какой-то шот. — Ну ты ведь тоже? — спрашивает Чонин, а Сынмин подмигивает ему. — А ты как думал. Что-то напряжённое висит в воздухе, но это разогревает атмосферу, и все следующие вопросы — про секс и отношения. Ребята смеются, но не Чонин: Чонин иногда криво улыбается, но всё время смотрит на Феликса, чтобы не упустить, когда тот будет пить. Чтобы не пропустить ни единой эмоции. Когда Феликс пьёт за секс в душе, у Чонина горит шея — он никогда не представлял, как Феликс занимается с кем-то сексом в душе. А теперь представляет. Чонину неловко и жарко: хочется или провалиться на месте, или утащить Феликса в фургон Учжина — он ещё не осознал до конца. Феликс трёт шею. Облизывает губы. Избегает взгляда. Чонину душно, колет в груди и почему-то остро хочется плакать. Никогда такого не было, ни-ког-да. Феликс пьёт за минет. Феликс пьёт за секс в родительской кровати. Чонин не пьёт: у него нет такого опыта, но просто даже думать об этом — сходить с ума. И он сходит с ума, сбиваясь со счёта, который раз Феликс облизывает губы. Который раз пьёт. Чонин трёт лицо и просто ждёт, когда это закончится. Феликс такой пьяный, что ног не чувствует, но зато чувствует взгляд Чонина и хочет умереть. Прямо сейчас, сию секунду; мир вокруг теряет очертания — он не различает лица друзей, но знает одно: Чонин смотрит на него. Когда светает и музыка из плейлиста идёт по второму кругу, Феликс еле встаёт и идёт в противоположную от трассы сторону — там жухлая трава по пояс и оглушительно стрекочут цикады. Чонин идёт за ним тенью, и они остаются одни. Белые волосы Феликса почти светятся в темноте, и, когда Чонин подходит совсем близко, старший внезапно разворачивается и хватает Чонина за руку — у того сердце в пятки уходит, а Феликс смотрит почти затравленно, болезненно. — Я и не знаю, как с тобой после этого разговаривать, — говорит и сжимает руку. — После чего? — тихо спрашивает Чонин и сверкает влажными глазами. — Ты понял. — Я не думаю, что… Феликс сжимает руку ещё сильнее и притягивает к себе. — Я, честно, не хотел этого, ты просто не должен был… идти со мной. Я не могу поверить, ты же наверняка не хотел бы знать. — Хотел, — говорит, — я хотел. Чонин дёргает руку на себя, и пьяный Феликс не может устоять на ногах, заваливаясь на Чонина; ойкает. Чонин берёт лицо Феликса в ладони и целует, как может — что ему за это будет? Правильно, ничего плохого, что ему терять. Чонин в этом ничего не смыслит — касается губами губ, а сердце колотится как бешеное — он жмурит глаза, будто это спасёт его от смущения, а сам чувствует, как ладони Феликса обхватывают его шею. Тот испуганно отстраняется: — Чонин-а, — шепчет, — ты не понимаешь? — Что? Феликс смотрит на губы Чонина не отрываясь, тяжело дышит, для него это — слишком. Слишком тяжело прямо сейчас не наброситься на него, пока никто не видит, не оставить от прежнего Чонина ни кусочка — прежнему Чонину шестнадцать, и он не понимает интегралы, собирает пачки печенья, чтобы обменять на игрушку, и рубится в контр страйк, когда ему скучно. Прежний Чонин не смотрит так и не лезет целоваться — это алкоголь и гормоны, это всё ненастоящее. — Хён, я так давно умираю от тебя, — говорит Чонин, пользуясь заминкой, — я, кажется, пересчитал все веснушки на твоём лице. Хён сходит с ума и думает «прекрати». — Хён, я ужасно-ужасно переживаю сейчас, — шепчет Чонин, и ему кажется, что он уже совсем поехал и несёт какой-то бред, лишь бы не молчать, — Мне вообще ничего для тебя не жалко, я всё тебе могу отдать, и я так боюсь, что я тебе надоел и что ты меня не воспринимаешь серьёзно, я думаю о тебе даже… Феликс не даёт договорить, лепет Чонина становится совсем неразборчивым: он запечатывает рот поцелуем и думает, что это конец. Сколько раз он думал, каково это — целоваться с брекетами, а главное, каково это — целовать Чонина. Целовать Чонина — это пьяно и сумасшедше; Чонин совсем не умеет, но так старается, цепляется пальцами за куртку Феликса, что-то пытается говорить, но получаются неразборчивые тихие стоны, у Феликса кружится голова и подкашиваются колени — руки Чонина внезапно под футболкой. Всё оказалось таким очевидным: мальчишка был просто влюблён в него, а Феликс списывал на тактильность и на своё воображение, а сейчас он припадает к шее Чонина, слышит, как тот тяжело дышит, и чувствует, как вцепляется в волосы намертво, припечатывая к себе. Шея мокрая и горячая. Хочется завалить Чонина прямо здесь, но Феликс целует его в лицо и около ушей — куда придётся; это невыносимо, какой он красивый. Феликс бы сейчас всё отдал, чтобы услышать, как младший громко стонет, но, конечно, не здесь. Здесь Чонин стонет тихо. *** Фургон Учжина довозит их до дома: Чонин сидит на какой-то коробке, лохматый и немного сонный, прикрывает ладонью засос на шее, как бы случайно, невзначай, глядя в окно, Феликс пялится в другое окно, а все ребята смотрят как будто на них двоих и синхронно мысленно осуждают — по крайней мере, так кажется Феликсу. Сынмин нашёл их, когда они оба валялись в траве и всё ещё яростно целовались и лапали друг друга; подойти близко он, конечно, не смог, но уже светлело, так что было всё чересчур очевидно. Чересчур. Сынмин тогда всем рассказал лично, типа: «Ты просто представить не можешь, что там было, просто жесть, прикинь…» Но никто не удивился. Когда они подъезжают к дому, Феликс молится, чтобы мама всё ещё спала крепким сном и они проскользнули незаметно, потому что мало того, что они где-то болтались всю ночь и от них очевидно пасёт алкоголем, так ещё и красноречивый неосторожный засос нечем закрыть. Феликс копошится в замке минуты три, в это время Чонин обречённо стоит и грустно вздыхает. — Если мама сейчас проснётся, то мы огребём, — шепчет еле слышно Феликс, а Чонин вздыхает ещё грустнее. Но мама спит, и они на цыпочках поднимаются к себе. Плюхаются оба на диван и молчат. Что было на тусе — остаётся на тусе? Нет, так не годится. — А сколько у меня веснушек на лице, если не секрет? Чонин сонно и удивлённо моргает: — В последний раз я насчитал пятьдесят три. — Ого, — Феликс чешет нос, — было меньше. Они вылезают на солнце, вот чёрт. Чонин улыбается совсем как раньше: — Они чудесные, хён. Как и ты.