судьба-чертовка

Всегда знал, что дурак. Полный. Только дурак ведь пригласил бы Дилана остановиться в своей квартире в Камдене. Это же удобно, недалеко метро, и «Ты же любишь Лондон, можешь не отнекиваться, я знаю. Просто останься подольше». Дурак и Томас. Томас и есть самый большой дурак в мире. Если б не пара его глупых фраз, этот засранец бы уже был на высоте в тысячи метров, рассекал облака и километры, возвращаясь в жаркий и палящий Лос-Анджелес, черт бы его побрал. Его и Томаса заодно, чтоб уж наверняка. А теперь застряли вместе в этой игре в кошки-мышки, которая слишком затянулась. Хотя, какая уж там игра. Не игра. Эстафета для эдаких мазохистов-любителей, с самыми изощренными пытками на трассе. И абсолютно никакого выигрыша и оглушающего рева зрителей на финише. Только как на самом ярком в мире табло, миллиардами маленьких искорок выведенное, вышитое — вот оно, внимай, смотри, понятнее уже некуда. Д-у-р-а-к. Какой же ты сам дурак. Пригласить Дилана к себе — по-дружески, ведь так же все делают, правда? Пить вдвоем чай в тесной кухоньке и курить. Готовить ему запеченную курицу и слушать радостное восхищенное бормотание из полуопущенных ресниц о том, что «Томми, у тебя святые руки, черт возьми. так готовить — нелегально». И смотреть в эти глаза-искорки, прямо как у довольного румяного малыша, которому вручили самую вкусную конфету. Давать себе подзатыльник (мысленно) из-за таких приторных сравнений и все равно пялиться на О’Брайена почти постоянно. Молиться, чтобы не заметил. Ведь друзья же, сука, друзья. Найти какие-то дурацкие карусели, которые почему-то работают промозглой осенью. Забыть обо всем на свете, кружась в вышине, и чувствовать себя какой-то марионеткой в руках судьбы, слушая раскаты ее садистского, заливистого смеха в ушах. Нашла ведь себе развлеченье, кто бы мог подумать. Если встретит — непременно скажет ей пару ласковых. Но судьбы нет и в помине, только беспокойные мысли своего воспаленного мозга. Зато Дилан есть. Рядом, болезненно близко, везде. В каждой секунде и каждом миллиметре. Ощущать, как собственные щеки горят пунцовым, когда тот повяжет на шею свой шарф. «Сангстер, ну ты конечно молодец. На улице не лето». Вроде и быть на пару сантиметров выше, а чувствовать себя до смешного хрупким рядом с ним. Шершавые пальцы, мазнувшие случайно по коже Томаса и теплые ладони, обнимающие за талию. Прижиматься к нему всем телом, так, чтобы незаметно, и молиться, чтобы так было чаще. Каждый день, ну или хотя бы через. А лучше вообще всегда. И сгорать дотла, не оставляя после себя ни тени, ни костей, уничтожая любое упоминание о своем существовании из этой безумной вселенной. Бурчать недовольно с притворной обидой, что раскидал свои шмотки по квартире, как подросток. «О’Брайен, тебе 25 или 15?» Принимать поражение, когда в ответ летит подушка и «Мистер педант вышел на охоту! Да ты просто мечтаешь о том, чтобы жить со мной, и не ври». И дальше, уже без подушки, но сквозь заговорщический прищур: «Мы с тобой прямо как инь и янь. Две стороны одной медали». «Инь и янь — это противоположные вещи, умник». «Противоположные, и все равно вместе». Смеяться в ответ залихватски, хватаясь за живот, а потом провожать Дилана в серый Хитроу на поздний рейс, обнимаясь у стойки регистрации непозволительно долго, цепляясь за края толстовки, как за самое дорогое в мире. Судьба-чертовка, свела так свела. Попробуй теперь разведи в разные стороны, не получится, как ни старайся. Е-мэйл с билетами в Лос-Анджелес – самый первый в списке, улыбка О’Брайена перед глазами, чай на столе, а сердце – нараспашку. В путь-дорогу готов, встречай своего путника.