Sollys

      Тору хочется верить, что все происходящее — не более, чем кошмар, что сейчас он откроет глаза и проснется, обнимая Локи, как это было много лет назад. С братом всегда было непросто, особенно в последнее время, но Тор был упрям — и всегда верил, что рано или поздно его Локи вновь вернется к нему. Долгожданное «я здесь», чувство, что они начнут все заново, что они снова будут вместе, родной запах и руки, обнимающие его в ответ — вот что реально, а все остальное Тору только снится, это все от недавно пережитого…       Но боль в грудной клетке такая острая, и запах крови от устилающих пол трупов такой яркий, что Тор признается сам себе — все это наяву. Единственная связная мысль в его голове о том, что Валькирия и еще десяток последних асгардцев сейчас уже достаточно далеко, чтобы у всех них была надежда, и он будто бы не слышит, что там вещает Танос — скоро все прекратится, скоро этот безумец уйдет от них ни с чем.       Тору больно, и во рту мерзкий привкус крови, к которому он никогда не привыкнет, но все, что сейчас имеет значение — это Локи, его прямая спина и уверенное «убивай». Тор знает, что выдержит, его так просто в Хель не отправить. Боль накрывает его оглушительной волной, выбивая воздух из легких, он видит только фиолетовое свечение и свой крик слышит как будто со стороны. Кажется, что это тянется вечность, пока страшную пытку не обрывает «все, довольно!». Бесконечная, невообразимая боль уходит, и Тор видит, что у Локи дрожат губы, видит слезы в испуганных глазах, и это отзывается давно позабытым чувством где-то внутри: хочется запустить руку в волосы брата и прижать к себе, защитить от всего, как он делал еще в детстве, когда Локи боялся ночных шорохов во дворце или темноты лесной чащи.       Когда в слегка подрагивающих пальцах брата появляется Тессеракт, Тор не сдерживается и хрипит:       — Ты и правда худший из худших, брат.       — Обещаю тебе, брат, солнце вновь воссияет над нами, — говорит в ответ Локи, и в его взгляде сквозит давно позабытая нежность.       Тору кажется, что время становится каким-то густым, противно тягучим. Рука Локи поднимается целую вечность, будто сквозь толщу воды Тор слышит что-то о Халке, и вот уже брат бросается к нему, накрывает собой, крепко, до боли вцепившись ему в плечи. Тессеракт падает на пол, как ненужная, нелюбимая игрушка. Локи так близко, и он чувствует на губах тяжелое, горячее дыхание брата. У трикстера безумные глаза, которые сейчас кажутся черными, и Тор не может толком выдохнуть, потерявшись в этой манящей темноте.       — Ты в порядке? — выдыхает Локи в губы Тору, и от этого простого вопроса у того что-то внутри надламывается: сколько лет его младший брат не говорил с ним так просто?        — Уходи, Локи. Пока можешь, пока они дерутся — уходи, — шепчет громовержец, цепляясь за плечо брата.       Для Бога Обмана у Локи сейчас слишком открытый взгляд, он упрямо сжимает губы и готовится отрицательно покачать головой, но Тор торопливо добавляет:       — Ради меня. Если любишь, пожалуйста, уходи.       Лицо трикстера разглаживается, из взгляда исчезает тревога. Кажется, этот момент тянется вечно — и Локи прижимается губами к губам Тора, целуя так, как не целовал никогда: почти целомудренно, будто извиняясь. С его длинных ресниц срывается обжигающе горячая слеза, которую старший Одинсон привычным жестом стирает с щеки брата, и Локи разрывает поцелуй.       — Прощай.       Тор не понимает, как исчезает Локи. Не понимает, как и зачем пытается из последних сил ударить Таноса, отказывается понимать, как клинок в сердце Хеймдалля заставляет его глаза потухнуть, как гневные слова сами рвутся наружу, как оказывается закован в металл, как Локи… появляется снова? Это все так неправильно. Самоуверенность Локи, его наглая ухмылка, бравада в его тоне — все, как обычно, но здесь и сейчас они выглядят так неуместно, так фальшиво, так, что Тору хочется кричать, но его рот обжигает холодом ненавистная металлическая пластина — и он просто смотрит, не дыша.       Из голоса трикстера полушутливая нота исчезает слишком внезапно, и то, как брат чеканит слова, режет Тору слух:       — О, могучий Танос! Я, Локи, принц Асгарда, — он останавливается, немного опустив голову, повернувшись к Тору, и на его лице мелькает какое-то мягкое, обреченное выражение, которое громовержец уже видел однажды. Перед тем, как брат разжал пальцы на Радужном Мосту. — Одинсон. — добавляет Локи чуть тише и поднимает глаза. Зрительный контакт длится несколько мгновений, но Тору хватает их, чтобы понять все. — Законный король Йотунхейма, Бог Обмана, — в его тоне вновь слышится ухмылка, и Тор обреченно смотрит на появившийся в руке брата клинок, — клянусь тебе в вечной верности.       Последние слова Локи почти шепчет, растягивая их, и в его глазах, в его голосе, в его улыбке и в том, как он склоняет голову, Тор видит столько покорности и столько любви, что его сердце будто сдавливает железными тисками, такими, в которые заковано его тело. Он знает, он чувствует, что эти слова для него, он прочитал это во взгляде Локи до того, как брат произнес их. Это ему Бог Лжи приносит самую честную клятву со слезами на глазах, и, выдыхая, выбрасывает руку с кинжалом вперед.       Тор не хочет, не может смотреть на то, как Танос останавливает этот выпад Камнем Пространства, как Локи сжимает зубы, как в его глазах горит решимость напополам с ненавистью. Не хочет слышать, как титан повторяет «в вечной», не хочет видеть, как хватает запястье Локи, из руки которого выпадает клинок, и как искажается лицо его брата. Не хочет, но он не в силах отвести взгляд.       Огромная рука в перчкатке сжимает горло Локи, отрывая его от пола, и Тора пробивает крупная дрожь. Он пытается убедить себя, что это все нереально, что это очередная иллюзия, ведь его Локи не может биться в конвульсиях, хватаясь за перчатку в попытках разжать хватку, которая медленно выдавливает из него жизнь. Но чем отчаяннее он хрипит, тем лучше Тор понимает, что все по-настоящему. Бог Лжи не делает таких иллюзий.       — Тебе… никогда… не быть… богом, — из последних сил сдавленно сипит Локи, и его тело обмякает, как тряпичная кукла. Тор слышит хруст, и его вселенная разбивается на куски. Он задыхается, даже не в силах кричать, и из горла вырывается только короткое, клокочущее «нет», заглушенное металлом на его губах.       Танос медленно подходит к нему, все еще держа Локи за горло, и отшвыривает от себя мертвое тело.       — На этот раз не воскреснет, — издевательски произносит он, сжимает кулак и исчезает в портале вместе с Орденом.       Железные тиски разжимаются в тот же миг, и Тор ползет к Локи, тянет к нему руки.       — Нет, Локи.       Он звучит жалко, как потерянное в темноте ночи дитя, и из его груди вырываются глухие рыдания. Он не плакал, когда убили его мать, когда умер его отец — все носил в себе. Не плакал, когда погибли его люди. Но с Локи все всегда было по-другому. Он единственный, о котором Бог Грома плакал, он его младший брат, его любимый маленький принц, которого Тор поклялся защищать — и снова не защитил.       Тор обнимает безжизненное тело Локи, склонив голову на его грудь, в которой больше не бьется сердце, и покачивается из стороны в сторону, будто пытаясь убаюкать брата в последний раз. Он знает, что корабль сейчас взорвется, что можно еще уйти, но разве он может оставить Локи тут, совсем одного? Ему будет страшно и одиноко. Нет, он должен остаться. Да и ради чего теперь уходить? Тут, кажется, закончилась его жизнь.       Наконец Тор находит в себе смелость приподняться и посмотреть на лицо Локи. Несколько минут назад он был жив, а теперь у него пустые, мертвые глаза, налившиеся кровью. Тор проводит по ним ладонью, закрывая, и теперь Локи как будто бы и вправду спит. Громовержец проводит пальцами ниже, стирая струйку крови из уголка рта, спускаясь к изуродованной шее. Он помнит, какой она была белой и нежной, и как легко на ней оставались синяки.       Тор позволяет себе в последний раз провести по черным спутанным волосам и прижаться ртом к ледяным губам Локи, прежде чем его накрывает темнота.                            После пробуждения Бог Грома без удивления отмечает, что он не в Вальгалле. Он знакомится с какими-то странными людьми, деревом и чем-то вроде кролика, говорит о Таносе, и все это происходит будто в тумане. Только когда речь заходит о брате, Тор чувствует укол в сердце, что больнее тысячи ран от клинков Локи.       Раз судьбе было угодно сохранить ему жизнь, он сделает все, что может, чтобы помочь в борьбе против Таноса. Да, нужно продолжать бороться, как он делал всегда до этого. Тор улыбается, держится весело и уверенно, но по пути к Нидавеллиру, при разговоре с кроликом о потерях, не может сдержать слез. Да, Локи всегда был его слабостью, но теперь ему терять нечего. И он отомстит за каждую смерть, добавив имя Таноса к длинному списку своих сраженных врагов.                     Жар ядра умирающей звезды, кажется, расплавляет кожу Тора, но он держит огромные рычаги, несмотря на адскую боль. Она будто бы очищает его, заглушая то, что внутри, даря облегчение — и с этим чувством громовержец отпускает механизм, падая вниз. Какое-то время перед ним нет ничего, кроме темноты и вспышек фиолетового света, но скоро он чувствует легкое прикосновение к щеке.       Тор знает, что не умер, не в силах объяснить самому себе, откуда в нем эта уверенность. Тело простреливает болью, но сердце болит еще сильнее, когда он видит перед собой брата. Он выглядит так же, как когда Тор видел его в последний раз: с фиолетовой изуродованной шеей, красными глазами и струйкой крови изо рта.       — Мне даже асгардских похорон не досталось, а я, между прочим, принц, — голос Локи сиплый, и вместо улыбки у него выходит жутковатая гримаса.       Тор смотрит на него, всего переломанного, непохожего на самого себя, но не может наглядеться.       — Почему ты не превратился в снег? — Тор задает самый неуместный вопрос из всех возможных, и Локи смотрит на него с плохо скрываемой укоризной. — Не смотри на меня так. Я в книжке читал, что йотуны после смерти…       Бог Лжи смеется тихо и беззлобно:       — Я искренне восхищен. Мало того, что ты читал книжку, не связанную с никому не нужными языками, так еще и что-то оттуда запомнил. Кстати, поздравляю: наконец тебе удалось блеснуть своими филологическими познаниями перед деревом и этим твоим… кроликом. А то все только мускулы и замечают.       Губы Тора растягиваются в печальной улыбке против его воли. Он много ночей провел над книгами брата, хотел понять Локи лучше, понять, чем он живет — но так и не понял до конца.       — Тобой. — Локи читает его мысли. — Ты всегда был в центре мира, брат, и за это я стал тебя ненавидеть. Но никогда не переставал любить, потому что ты был в центре и моего мира.       От этих слов в Торе что-то обрывается. Он вспоминает, как маленький брат боялся грозы, спрятавшись с головой под одеялом. Тор тогда, тоже еще совсем мальчишка, искал Локи по всему дворцу, а нашел в его покоях, дрожащего, свернувшегося калачиком на слишком большой для него кровати. Он помнит, как крепко обнимал брата и гладил его по волосам, шепча, что Локи нечего бояться, что он никогда не оставит его, что всегда защитит от самых ужасных монстров. Он никогда не забудет огромные влажные глаза брата, в которых светилось доверие, которого, он, кажется, не заслужил. Не забудет и те сотни раз, когда приходил к уже повзрослевшему Локи, пытаясь заглушить его тревогу объятиями, поцелуями, прикосновениями и ловил такие же полные безграничного доверия, как в детстве, взгляды Бога Лжи из-под полуопущенных ресниц. Тор никогда не задумывался, насколько неправильной была его любовь: Локи был Локи, и любить его по-другому Тор не мог и не умел. «Я никогда не сделаю тебе больно, брат», — обещал он каждую ночь, но не сдержал обещания. Не защитил. И делал больно десятки раз.       — Почему ты не в Вальгалле? Ты искупил все, что когда-то сделал. Ты должен быть с нашим народом, с отцом, с матерью, — тяжело сглатывает громовержец, вырываясь из плена воспоминаний, и смотрит в глаза Локи, в которых вновь горит живой, лукавый огонек.       — Не захотел, — пожимает трикстер плечами, — я и так слишком часто бросал тебя. Но сейчас тебе пора.       — Нет, не уходи. Пожалуйста, мне нужно… Останься хоть ненадолго, — Тор думает о том, как же жалко он звучит, но он готов умолять о лишнем мгновении с Локи, даже если он плод его воображения.       Но видение не смогло бы взять его ладонь в свои руки и крепко ее сжать, ведь так? Тор чувствует легкое покалывание магии от прохладных пальцев на своей коже, совсем так же, как когда его брат был еще жив. Локи смотрит на него печально и тихо говорит:       — Разве ты не понял? Я всегда был рядом, и всегда буду. А теперь иди.       С этими словами Локи отталкивает Тора от себя, и тот будто просыпается ото сна. В руке, что мгновение назад сжимал брат, уже лежит рукоять секиры, и кожу покалывают молнии — предвестницы надвигающейся бури.                     Тор знает, что вовремя: битва за Ваканду в самом разгаре, и мерзкие зубастые твари уже начинают одерживать верх. Громовержец чувствует бурлящую внутри силу, оглушающую, захлестывающую, достаточную для того, чтобы уничтожить добрую часть того полчища, что нацелило свои когти и зубы на войско землян, а в голове пульсирует только одна мысль: «Танос». Боль и ярость выжигают его изнутри, и он вкладывает всю свою мощь в удар секиры.       Он рад видеть своих друзей, и улыбается им искренне. Тору кажется, что тут, на поле битвы, ему становится будто легче с каждым взмахом оружия, но, когда он ощущает всплеск энергии от камней, он чувствует, как эмоции вновь захлестывают его. Локи, говорящий о том, что Тор всегда был слишком импульсивен — это последнее, о чем он думает перед тем как сделать рывок к Таносу и всадить в него секиру.       — Сказал же — убью за брата.       Тора трясет, когда он смотрит в глаза Таносу, силясь уловить выражение его взгляда перед смертью.       — Нужно было целиться в голову.       Время идет вспять, и для них становится слишком поздно.                     Когда Тор возвращается в перелесок, в котором остались всего друзья, он понимает, что титан сделал, что хотел. Возле посеревшего тела Вижена горстка пепла, и Тор знает, что она ушла без боли, обняв того, кого любила. Кролик обхватил лапами голову и смотрит на то место, где еще недавно сидело Древо. Громовержец с грустью смотрит на рукоять секиры.       Стив выглядит совсем потерянным, как малое дитя. Он неверяще смотрит перед собой, протянув руку к серой пыли.       — О Боже, — выдыхает он. Он тоже только что потерял того, кто был ему больше, чем братом.       Остаток дня проходит в тишине. Каждому нужно время оплакать любимых, а завтра они поговорят обо всем. Тор чувствует смертельную усталость и опустошение, и ложится прямо на траву. Сквозь полудрему он слышит тихие всхлипы Ракеты.              Солнце слепит ему глаза, а в нос бьет сладко-хмельной запах, такой густой, что его почти можно потрогать пальцами. Тор помнит это место: цветочные луга на самой окраине Асгарда, куда никогда не ходили асы. Оно и понятно: в их мире было полно красот, от которых дух захватывало, а тут не было ничего, кроме скромных полевых цветов да маленького ручья. Но Локи любил это место, и на вопросы Тора, чем же оно ему так полюбилось, отвечал всегда одно и то же: «Мне тут спокойно, и здесь нас никто не найдет».       — Тор.       На этот раз голос у Локи мягкий, от былой сиплости не остается и следа, а громовержцу кажется, что его затапливает теплой волной. Он разворачивается медленно, не желая спугнуть это видение; боязливо жмурит глаза и открывает их только тогда, когда его волос и виска легко касаются прохладные пальцы.       — Ну же, брат, посмотри на меня.       Тору выть хочется от того, каким живым и настоящим выглядит Локи. Совсем как когда-то, когда они были беззаботны и счастливы. На сей раз на брате ни следа от жуткой расправы Таноса, и Тору хочется смотреть на него вечность. На слегка растрепанные волнистые волосы, на светлую кожу в лучах солнца, на лучистые лукавые глаза, на растянувшиеся в мягкой счастливой улыбке губы. Громовержцу отчаянно хочется почувствовать эту улыбку на своих губах, и он подается вперед — но Локи ускользает из его рук, ловко извернувшись.       — Поцелуй нужно заслужить, братец, — и смех трикстера звонким переливом разносится над полем. — Догоняй.       Локи бежит, оглядываясь назад, и едва задевает пальцами душистые мелкие цветы. Несколько мгновений Тор с глупейшей из всех своих улыбок смотрит на счастливо смеющегося брата, одетого лишь в легкий льняной костюм, босого. Он бы все отдал, чтобы все это было наяву, чтобы солнце и впрямь светило над ними, чтобы в мире хотя бы на один день не было никаких забот, а было только это простое ослепляющее счастье. Локи окрикивает его, и Тор стряхивает с себя сладкое оцепенение — и бежит сам, растворившись в ощущении пьянящей пуще любого эля безмятежности. Ему хочется поймать этот момент и навсегда остаться в нем, остаться под ласковым солнцем, лежа на мягкой постели из душистых трав.       Брат поддается ему, Одинсон это знает. В этот раз никаких иллюзий, как это обычно было, когда они играли в догонялки в детстве, только редкие взгляды лукавых глаз, которые трикстер бросает через плечо. И когда руки Тора наконец смыкаются на талии Локи плотным кольцом, ему на мгновение кажется, что сейчас его видение рассыпется, растворится в воздухе, как туман. Но все, что он чувствует — это рваное дыхание брата под своими пальцами да пряди его волос, которые щекочут Тору лицо. У них еще есть время, пусть и совсем немного. Тор прикрывает глаза и падает на спину, не отпуская брата, увлекая за собой прямо на мягчайшую цветочную перину, и ему кажется, что падение длится блаженную вечность.       Локи ловко скатывается с него, пробурчав что-то про неудобное положение и жесткую пряжку на поясе Тора, и устраивается рядом, положив голову на его плечо. Одинсон открывает глаза медленно, будто после тяжелого сна, и коротко, почти жалобно вздыхает, когда видит Локи, доверчиво прильнувшего к нему. У брата влажные, блестящие глаза, и Тор не может даже подобрать слово, чтобы описать их цвет сейчас — в них, кажется, перемешалось высокое небо и мягкие луга, и Локи выглядит сейчас совсем юным с этой почти робкой улыбкой на губах и прозрачно-светящейся кожей в лучах солнца. Куда-то исчезли тени под глазами и печальная складка между бровей, и Тор думает, что брату чертовски идет быть счастливым. Где-то под ребрами колет от остро-сладкой смеси нежности и вины. Столько раз не защитил, не уберег…       — Полно, брат, будет тебе, — тихо говорит Локи и легко проводит по лбу Тора пальцами.       — Я тебя подвел, брат, и не только тебя. Он до всех сегодня добрался, отнял самое дорогое у каждого…       Холодные пальцы Локи продолжают бездумно скользить по виску Тора, будто в попытке вытянуть плохие воспоминания, залечить свежие раны от множества потерь.       — Все еще можно вернуть, Тор. Нужно просто хорошенько поискать.       — Что? Что ты имеешь в виду? — громовержец нетерпеливо приподнимается на локте, вглядывается в лукавые глаза напротив, пытаясь найти в них ответ. — Ну же, брат, хоть на этот раз перестань говорить загадками!       Локи тихо смеется в ответ, смехом светлым и отдающимся теплом в груди Тора.        — Не хороните тех, кто не умер, братец. Найдете, что у вас отняли — все вам и вернется. А больше сказать не могу.       — И ты вернешься? — Тор чувствует себя совсем мальчишкой, несмелым и даже робким, когда на выдохе произносит эти слова и проводит рукой по скуле брата, заглядевшись в его глаза. С лица Локи сползает тень улыбки, и меж бровей вновь залегает складка, омрачая его лицо.       — И я вернусь. Ты главное верь, что я где-то есть, ищи — тогда и вернусь обратно. — Тор знает, что Локи это всерьез, без загадок и лукавства: читает это в том, как брат цепляется за его руку, как в уголках глаз блестят прозрачными льдинками слезы.       — Я верю. И найду. Обещаю, брат.       — Солнце вновь воссияет над нами, — вторит ему Локи с еле заметной улыбкой и подается вперед, выдыхая слова в губы громовержца.       Локи целует Тора легко, как ветер целует едва распустившиеся поутру цветы; нежно, как первые солнечные лучи осторожно ласкают просыпающуюся землю. Старший Одинсон знает, что это поцелуй-обещание, и от этого у него сладкой болью сжимается сердце. Он бы все отдал за то, чтобы продлить этот поцелуй как минимум на одну вечность, но Локи мягко отстраняется и шепчет с улыбкой:       — Я буду ждать.       А затем просто исчезает, растворяясь в воздухе тысячей сияющих снежинок. В этот раз Тору не страшно, он знает, что ему просто пора, что Локи еще вернется. Он тянет руку к мириаде холодных звездочек — и просыпается.       Первый луч солнца, окрасивший небо в цвета рассвета, робко освещает вакандский лес, и Бог Грома с грустной улыбкой смотрит на деревья и цветы, не ведающие печали и утраты. Он знает, что и сейчас Локи где-то рядом: в этих цветах, в дуновении прохладного ветра, в теплом поцелуе солнечного света на его щеке. Тор опускает взгляд на свои руки и видит на пальцах сияющие ледяные звездочки из своего видения. Он не сдерживается, подносит руку к губам и чувствует на них холод и легкое покалывание волшебства.       — Клянусь, что найду тебя. Только дождись, брат.