Я навещал Яойорозо

«Я навещал Яойорозо…»       За окном больничной палаты раскинулся закат. Одаривая своей красотой людей, заставляя любоваться собой.       Момо было плохо. Тупая боль в голове дурманила, а перед глазами плыло. Она сделала все, что могла. Все правильно. Она полезна. Только от чего-то в собственные слова верить не хотелось. Самобичевание такая навязчивая и ненавистная вещь, но избавиться от нее выше всяких сил. Пролежав некоторое время так, стало получше, взгляд уже, хотя бы, сфокусировался и не так тяжко перебывать в сознании. Устало выдохнув, она повернула голову, вглядываясь в цветастый закат из окна.       Учитель Сотриголова говорил, что ей не хватает решительности, что это ее главная проблема. Момо защищала себя и одноклассников, делала все по максимуму, не жалея себя и сил. Она справилась? Преодолела робость? Всемогущий сказал, что она значительно выросла в плане решительности. И это безусловно правда, но выросла ли она в плане общения с другими людьми?       Сердце неприятно сжалось. А есть ли у нее друзья? Почему, когда она уже очнулась в течении суток, к ней не пришел никто? Она же старается. Всем помогает, дружелюбная, умная, добрая. Что не так?       Момо зажмурилась, рефлекторно сжимая в руках больничную простынь. Нет, нельзя. Нельзя поддаваться никчемным терзанием, все получится. У нее будут друзья. Или уже есть?.. Внезапно в голове всплыл образ Тодороки. Она широко распахнула темно серые глаза. А ведь действительно, Шото ее друг. Он переживал за нее, они хорошо общались. Она едва заметно улыбнулась, вглядываясь в небо. При упоминании парня внутри теплело, разливая приятную негу по всему телу.       Момо не знала, влюбилась ли она в него или нет, но по рассказам из книг, она испытывала нечто схожее. Это не было так, как говорилось в странных и абсолютно бесполезных для нее повествованиях, это было приятно, тепло и уютно. Не было побуждений быть всегда вместе, ни на секунду не расставаясь, не было странной зависимости, не было всепоглощающей страсти. Была радость.       Момо счастлива вспоминать о нем и прокручивать их диалоги у себя в голове, замусоливая пленку памяти едва ли не до дыр. У Момо хорошая память. Она не знала, чем именно нравится ей Шото. Может честностью или своей непосредственностью? А может умом и многогранностью? А может просто тем, что он хочет с ней общаться и ему с ней интересно? Только вот… Почему он не пришел?       Вновь стало паршиво, а нежная улыбка стерлась с лица. Она отвела взгляд от неба, смотря вниз, на белую простынь.  — Ты как, Яойорозо? — знакомый баритон. Обеспокоенный, переживающий. Все загоны и сомнения враз улетучились. А она так задумалась, что не услышала, как он вошел.  — Голова побаливает, а так ничего, — и мило улыбнулась, так ангельски.       Парень прошел вглубь палаты и сел на стул рядом с кроватью. Их разделял метр, он был слишком близко. Она была слишком близко. Девушка смотрела на него все сильнее краснея. Так не кстати вспомнилась та глупая женская книга с бесполезной информацией. Шото иногда отводил взгляд в сторону, скорее от непривычности ситуации, но выглядел так же уверенно, как и всегда.  — А ты как, Тодороки? — едва выдавила девушка, впитывая каждый изгиб его тела.  — Неплохо, но все достаточно подавлены похищением Бакуго, — он потупил взор.  — Ты не виноват, — она взяла его за руку и это, быть может, самое смелое решение Момо. Он поднял взгляд на нее, — ты сделал, что мог. Не вини себя. Тогда смело можно сказать, что и я виновата в этом.  — В чем ты виновата? Тебя там не было.  — В чем виноват ты? Ты сделал все, чтобы спасти его.       Это были самые смелые слова. Самые смелые ее слова. Знал бы Шото, как сложно говорить уверенно и невозмутимо, как это делает он. Даже сейчас. Она пытается быть похожей на него. А Шото мысленно порадовался, что ее там не было. Он бы переживал в первую очередь за нее. И это было настолько невольно, но так правильно подмечено, что парень немного нахмурился, вновь вглядываясь в ее руку, что сжимала его. Он ведь взаправду во всех критических ситуациях переживал бы именно за нее в первую очередь. А про это говорила его сестра? Это чувство она называла симпатией или влюбленностью? Желание защищать и оберегать.       Шото всегда был уверенным и смелым. И честным. В первую очередь с собой. Он не мог отрицать, что восхищался умом Момо, ее способностями, внешностью. Он ею восхищался. Шото был честным с другими людьми.  — Момо, я… — но говорить всегда сложно, — я хочу тебя защищать и мне приятно с тобой общаться, быть может, я ошибаюсь, но моя сестра называет это симпатией, — прямо и уверенно.       Шото, по мере сказанных им слов, хмурился, точно раздумывал, ведь это все так непривычно, все это выходит из зоны его обыденности, и продолжал смотреть на руку девушки. А глаза Момо расширялись, дыхание замедлялось, а сердце сделало кульбит. Парень замолчал буквально на минуту, раздумывая над следующими словами, а Момо все так же обескуражена. Подняв на нее взор, все так же уверенно произнес:  — Ты мне нравишься, Яойорозо.       Красная как рак, с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, девушка смотрела на него удивленно, но радостно. А щеки Шото слегка приобрели розовый оттенок. Он едва ли сжал ее руку в своей, нервно, а Момо будто очнулась ото сна, вновь тепло улыбнулась.  — Ты… Т-ты, — прикрыв глаза, она выдохнула, успокаиваясь, глубоко вдохнула и выпалила. — Ты мне тоже нравишься, Тодороки-кун.       Девушка не в силах смотреть на него, опустила голову. Буквально ощущая свои красные щеки, его усмехающийся взгляд над ее смущением и пар из своих красных ушей. Он поднял ее голову за подбородок, а Момо едва не задохнулась от близости. Шото медленно, будто ему было так же сложно говорить и действовать, как и ей, медленно приблизился и поцеловал ее в щеку. Момо была краснее спелого помидора, а Шото был доволен, просто доволен. Оба до жути счастливые.       Она поддавшись своему порыву обняла его за шею, ощущая теплое дыхание над своим ухом, ощущая, как сильные руки окольцовывают ее талию.  — Верь мне, Момо, — прошептал он ей в ухо и уткнулся носом в темную шевелюру, а девушка в ответ лишь плотнее прижалась к нему. «Я верю Тодороки…»