Perfectibility

Вероника Лодж тщетно пытается быть хорошей. Хорошей до дружелюбного оскала для всех и милых, но лживых фраз. Вероника Лодж пытается стать идеальной. Безупречной от макушки до последнего нервного окончания с идеальной, ничего не выражающей улыбкой. Но идеальность — сугубо полярное понятие для нью-йоркской суки, которая может вспороть горло острым маникюром и колкими словами. Это тяжело. Тяжело в платье-футляре, на каблуках и с ниткой отборного жемчуга на шее. Потому что жемчуг, как веревка, натирающая до крови; каблуки ломают стопы, а платье сдерживает глубокие внутренние порывы. Но она пытается, порой спотыкаясь на приветствиях и не вовремя вылетевшей едкой злости. Но люди, кажется, верят в ее идеальность. Вероника идёт, за ней гуляет шёпот и задевает ее сквозняком. Снова что-то об отце — человеческом слуге Преисподней. Кажется так, несколько претенциозно, но вполне оправданно окрестили Хайрама. Лодж меняет направление и идёт в туалет. Он всегда пустует, а она всегда нуждается в этом. Уборная радушно встречает ее голубым кафелем и замызганными стенами и душащей тишиной. Она упирается руками в холодную раковину и смотрит в упор в зеркало в разводах и высохших каплях. Глубоко дышит и считает вдохи. Дыхание рвётся на пятом, и горло глубоко раздирает всхлип. Отчаянный, беспомощный и полный безнадеги. Вероника прикрывает глаза и, закусывая до алчной боли темные губы, душит в себе очередной порыв. Открывая, она снова смотрит в зеркало. Следит за скупой слезой, скатившейся с уголка глаза, что смазывает ее идеальный макияж. Манерно смахивая ее, она улыбается себе в отражении. Шестой вдох отрезвляет. Вероника Лодж вновь становится идеальной.