Морями печали

Салли ухмыляется, под его ногами разверзлась бронированная асфальтом земля, и горькое чувство топило мотыльков в его груди. Они маленькими трупами осыпались в его лёгких никотиновым дымом, оставляли горчащий вкус на языке. Он сжимает в одной руке нож, в другой же тлеющую сигарету. Он не смотрел на небо, его глаза цвета разбитых аквамаринов смотрели только вниз. Ухмылка ползла по губам. Осень лживо улыбалась, сидела рядом с ним, не отговаривая, но и не уговаривая. Она хохотала шумом ветра, поднимала на огромную высоту жёлто-рыжие листья, трепала дымных мотыльков и потом просто исчезала, прыгнув с той же высоты, хватаясь пальцами за ветер. Салли фыркнул. Осень была его любимым временем года, дождливым, ярким, сладким. Она кидалась листьями, брызгала в лицо холодные капли, знаменовала начало года. И всё равно, Салли любил осень больше, чем другие времена года. И когда он встаёт, чтобы сделать этот грёбаный шаг в асфальт, дверь на крышу открылась. Ларри посчитал себя безумцем, когда на фоне серо-голубого неба стал виден угловатый силуэт. Нелепые угловатые хвостики слишком яркого голубого цвета, угловатые плечи в мешковатой чёрной толстовке и такие же угловатые ноги в красных джинсах с протёртыми декоративными дырами на коленях. Он так и не заметил окровавленного ножа, лежащего рядом с ним, не заметил и порезов на запястье, что обливали алыми цветами все его руки. — Э… Йоу, не думал, что на эту крышу забредает кто-то кроме меня. Салли поворачивается к нему, прячет нож в кармане на животе, явно не заботясь о неудачных летальных исходах. И просто всматривается в нежданного гостя. — Я тут почти каждый день, как приехал. Его голос пустой, безжизненный, сигарета полетела в асфальтированную бездну, утонув в какой-то грязной луже, и нелепые хвостики колыхнулись в такт движению. — Тогда, ты недавно приехал? Ларри присел рядом, свесив ноги с такой высоты и как-то нервно вглядываясь в него, будто чувствуя, что с ним что-то не так. — Ага, уже как недельку заселился в четыреста вторую комнату, но в основном не сижу в доме, так что поэтому ты, наверно, меня и не видел. Он глядел на него из-под вырезов для глаз, из-под редких ресниц нелепого голубого цвета, как и хвостики. Он фыркнул, зная, какое неизгладимое впечатление производит. И Ларри, наконец, понял, что с ним не так. Хотя трудно не заметить, но дело даже не в нелепых хвостиках и даже не в белой осколочной маске или что это такое вообще, а во взгляде. Глаза цвета чахлых аквамариновых цветов. Он не нашёлся, что даже сказать, поэтому выпалил первое, что пришло в его многострадальную голову. — Классная маска. Салли ухмыльнулся. — Это протез… Ларри вновь потерял дар речи, несколько неловко на него вылупившись и потрепав себя за длинные патлы, прямо как девочка отвечающая у доски в четвёртом классе, всё же проговорил. — Оу, извини, я не знал, чувак. Салли ухмыльнулся шире, хотя прекрасно знал, что собеседник этого совсем не видит. — Мне говорили вещи и похуже, так что приму это за комплимент. Ларри сконфуженно потупил и решил, что раз приняли за комплимент, то не стоит так париться из-за слов. Салли вдруг лёг прямо на крышу, растрепав окончательно свои волосы, обваляв в бетонной пыли, и просто глядел наверх, одним единственным глазом поглощая картинку в сознание. Он продолжал выглядеть нелепо и странно, словно живёт где-то в своём мире, не обращая внимания ни на что. Он ухмыльнулся. Над ним склонилась осень, хохоча и улыбаясь, продолжая кружить листьями вокруг них, брызгая капли дождя в лицо. — Осень решила поводохульствовать. Скоро дождь… Тем не менее он не сдвинулся с места, лёжа под небесным одеялом, закрыв глаза и душа в лёгких никотиновых мотыльков, которые устало проворчали о чём-то своём, продолжая погибать, осыпаясь. — Водо-что? Какой дождь, если на небе не тучки? Салли расхохотался и снова уселся на тощую задницу, подгибая костлявые ноги к себе, и указал на небо, откуда тут же начали капать слабые капли. — Вот об этом. Ларри ошалело уставился на небо, откуда слезами рассыпались дымные облака. — Чувак, это было стрёмно. Салли не ответил, усевшись снова на край обрыва, рассматривая асфальтовую бездну и почёсывая шею, которая кажется слишком бледной, а от того и сероватой. — Оу, я в курсе. Он рассматривает его уцелевшим глазом, отмечая, что у того на коленях обтрёпаная книжка с кричаще красной обложкой и криво обкленная всякими черепами и какой-то группой с таким же сокращением, как и инициалы Салли. Ларри прижал её к животу, обхватив инстинктивно руки, словно защищая, и всё же не уходил. Хотелось познакомиться с этим нелепым угловатым мальчишкой. — К слову, как ты относишься к тому, чтобы зарубиться во что-нибудь? Салли безразлично перевёл на него взгляд единственного глаза. — Давай… И осень на фоне угловатых подростков продолжает хохотать, бросая в их лица листья и дождь, пронизывая нитями ветра. Сегодня осень швырнула в него человека, что вдруг не обратил внимания на нелепые голубые хвостики и осколочный протез. Сегодня она хохочет громче, в каждого бросая по дождю, по кленовому листку. Сегодня…

***

Салли бродит по школе, словно призрак, ходит, как маленькая пташка, иногда переминаясь с ноги на ногу в отдалении от остальных таких бессмысленных бумажных людей. Он сидит на уроках, слушает что-то, записывает и выводит формулы, а на переменах усаживает на какой-то дальний засраный подоконник и рассматривает трёхочковые дождливые броски. Ларри натыкался на него, окликал как угодно, так и не узнав имени, и о чём-то лил бессмысленную строку. — Дождь сегодня солёный, разъедает кожу… Как-то невпопад отвечает ему Салли, откидываясь на стенку, рассматривая его чахлым аквамарином. — Ну и странные у тебя фразы, даже разобрать сложно. Салли хмыкает, рассматривает отражения на стёклах и, резко распахнув окно, от чего в душное помещение врывается дождь, ловит несколько капель. — Можешь проверить, если не веришь. Он вытер ладонь о рукав, скрывая несколько кровавых роз, что так неосторожно спадали с его запястий на пол. Ларри ловко ловит несколько капель и с удивлением обнаруживает, что малец-то с ума не сошёл и дождь правда солёный. — Что за херь… Салли фыркает, разглядывает его лицо и приглушённо вздыхает. — Ты странный. Как ты можешь видеть чужие галлюцинации? Он хохочет, откровенно фальшиво и ржаво, веселится там, где весело отнюдь быть не может и разглядывает блестящим глазом цвета цветущих один день аквамаринов Ларри, замечая, что тот откровенно не понимает, что вокруг происходит. А Ларри и в самом деле не понимал, потому что только что и вправду чувствовал соль на языке, хотя сейчас это стала вдруг обычная дождевая вода. Непонимающий взгляд карих глаз откровенно позабавил Салли. — Забавно, правда? Он горько ухмыляется, хотя за протезом, как обычно, не видно, и, когда с перемены прозвенел звонок, он просто соскользнул с подоконника, исчезая на урок. — Ну и чудак, — пробубнил Ларри, почесав лохматые космы и недовольно разглядывая чёртов ненормальный дождь. Он поплёлся на второй урок, решив, что ему слишком лень бегать по всей школе от разъярённой учительницы искусства, пусть она и заменяет им какой-то урок. Он не выучил новое расписание, всё же год только начался. Салли сидел за партой, привычно рисуя что-то неопределённое на листке бумаги в линейку и стараясь себя занять и ни о чём таком не думать. Впрочем, как и всегда, ничего не получалось и мысли упорно раздражали всевозможными теориями и воспоминаниями. Да и ещё на переменах к нему некоторые люди стали проявлять непонятное внимание, стремясь с ним поговорить, хотя до этого было всем плевать. Ну, кроме Трэвиса, он пытался Салли всеми доступными ему способами задеть, хотя у него этого не получалось. Что может чувствовать при ударе пустой человек, со смехом идущий в асфальт? Разве что лёгкую досаду, что теперь придётся оттирать пол от собственной крови. Он снова садится на грязный подоконник перед третьим уроком, рассматривая капли на стекле, как в драматичных фильмах, только поезда дальнего следования не хватает. — Опять жопу морозишь здесь? Салли перевёл на Ларри взгляд. — А тебя не должно ебать состояние моей задницы, — равнодушно фыркнул он, машинально поправив длинную толстовку. Ларри смеётся в ответ, словно идиот какой. — О, ты наконец заговорил как человек, а не про дождь. Салли недоумённо вскидывает брови, расширив белок до состояния большой медной монеты, что было видно и за протезом. — Я… всегда так разговариваю. Он разглядывает его, отмечает запах сигарет от него, что едва пробивается сквозь протез. И наконец видит, что он ещё более странный, чем есть. — Почему в твоих руках ликорисы? Теперь настало время недоумевать Ларри, чья удивлённая морда казалась ещё забавней, чем у на редкость глупой золотой рыбки, услышавшей желания каждого человека на планете. — У меня нет в руках ли… кр… короче, то, что ты назвал, я даже не знаю, что это. — Одно из названий Ураганной лилии. Ларри продолжал палить на него недоумевающим взглядом, всё больше походя на карикатуру с огромными глазами. — Чувак, с тобой все норм? Салли безразлично пожимает плечами, покусывая остатки нижней губы, рассматривая эти грёбаные ликорисы в его ладонях. — Да, все нормально. Ночью слишком много играл. Он врёт, но слишком искусно, чтобы можно было не верить. Ему продолжают видеться ликорисы, они растут прямо из угловатых запястий, они путают лепестки в длинных карих патлах, обагряя цветом бледное лицо. Ларри же совсем ему не верил, внутренний волчий нюх подсказывал ложь в чахлых словах мальчишки аквамарина с дымными мотыльками в лёгких. Тонкие пальцы сжали край футболки, карие глаза подозрительно сузились. — А ты лгун. Салли смеётся. — Да…

***

Мир вокруг для него другой. Под ногами умирают ликорисы, что так облюбовали запястья его неожиданного знакомого. Осень продолжает хохотать над ними, водохульствует, и дождь каждый раз пропитан разъедающей солью. Салли глядел в потолок, по-прежнему не понимая, как смог вообще во всё это вляпаться. Вокруг играет Смысловая Фальсификация, Ларри говорит о страсти к искусству, а Салли видит ураганные лилии вместо пола. Вокруг тлеющей сигареты нет дыма, но есть мотыльки и этот мир для него больно странный. Они так и не назвали друг другу имён и отношения их были безымянными, просто потому что Салли всё равно, а Ларри пытается сделать хоть что-то. Мать этого идиота — чудесная души женщина, к слову, — без колебаний впустила гостя, тут же накормив чем-то вкусным, рассказывая случаи из детства Ларри, показывая фотографии, чем и смущала, и раздражала дорогого сына. Салли не мог ей сказать, что чувствует что-то равное делению на ноль. А ноль на ноль так и будет проклятым зеро. Но всё же, от чего-то в единственном здоровом глазу цвета аквамариновых чахлых цветов мелькает благодарность, слабое тёплое чувство среди бесконечной вьюги его души. Он сжимает тонкие пальцы в угловатый кулак, где внутри прятались кровавые цветочно-ликорисовые порезы, что вновь открылись от неосторожных, но по-прежнему не эмоциональных движений. Рисует в воздухе кончиком ногтя просьбу немного помолчать говорливого Ларри и тихо, хрипя каждое слово несуществующей радиоволной. — Чего ты добиваешься? Единственные слова, произнесённые осколочно резко, больно прошлись остриём по ушам. — Ничего дурного, малец, — отвечает ему в тон придурошный Ларри и искрит странной коричневой медью в глазах. — Ничего дурного… Салли же не верил, совершенно нет и ни за что. Мир так часто встречал его развёрстой бездной, что аквамариновые глаза перестали быть камнями драгоценными и стали лишь бессмысленным стеклом из-под бутылки нарзана. Тонкие пальцы очертили широкую дугу, требуя прекратить лить ложь ему в глотку, прямо в лёгкие, где похоронены никотиновые мотыльки. И он благодарил девочку-осень, когда в комнату постучалась Лиза с вкусно пахнущей лазаньей и тепло пригладила на них обоих волосы, приглашая к столу. Казалось, она совершенно не замечает, как его руки окрашены кровью, что у Ларри в запястьях растёт ураганная лилия, что в глазах аквамаринов цветы давно засохли, как он дышит никотиновыми мотыльками, как умирает каждый день по несколько раз, сбрасываясь в асфальтовую бездну. — И Салли, чем ты увлекаешься? — осторожно уточняет улыбчивая женщина и Салли, поедая отравленный цветок, капает ядом в свои слова. — Видеоиграми. Лиза нервно дёрнулась и всё же улыбнулась, стараясь сбросить покрывало ужаса с плеч, отчего кожа покрылась мурашками. Потому что взгляд её собеседника совершенно пуст. Салли ухмыльнулся, что сквозь протез так и не видно. — Не переживайте, то, что я почти ничем не увлекаюсь, не значит, что я не знаю, чем себя занять. Лиза улыбнулась теплее и вздохнула, а потом услышала фырк Ларри, впрочем, так и не обратив на него должного внимания. Ларри видел кровь на его запястьях. Она стекала густой патокой на пол, окрашивала следы в ликорисы. Он давно перестал жить и труп, разлагаясь, ходил и общался с Ларри. Небо врывается в комнату и Ларри совершенно не видит, как туман, пожирая его мать, чавкает кожей и хрустит перемолотым черепом. Салли ухмыляется и, словно не замечая этого, продолжает рассматривать ликорисы на смуглых запястьях. — И всё же, Ларри, как ты видишь чужие галлюцинации? Тишина повисла крайне давящая. Салли ухмыльнулся и совершенно естественно рассматривал Джонсонов затуманенным взглядом чахлых аквамаринов и асфальтовых зрачков. Мир медленно темнеет перед глазами и ремешки протезов, закреплённых на голове, с протяжным гулом стукнулись о шахматный кафель. Он содрогнулся от холода и прикрыл голубыми нелепыми ресницами такие же нелепые стеклянные глаза.

***

Салли не открывает глаза, но всё же чувствует под острыми лопатками холод кафеля, слышит громкие, осколочные голоса и едва ли желает понимать, кто сейчас так кричит звуком разбитого вдребезги хрустального сердца. Он не открывает глаза и продолжает слушать, как тот-у-которого-нет-имени вонзает ножами новые слова, и небо продолжало врываться в комнату, сжирая чьи-то кости, похрустывая черепом и шейными позвонками. Он криво ухмыляется. — Наконец-то ты проснулся. Лицемерное выражение, выветривающийся медленно запах алкоголя и такая же нелепая голубая борода, как и его волосы. Он не называет его даже в мыслях, только безымянным человеком. Только тем, который дал ему эту бессмысленную, жалкую жизнь. Салли наконец отрывает пустые глазницы, видя перед собой только тёмно-синий силуэт едкого дыма с оставленными на кафельном полу разбитым стеклянными сколами. Он совершенно не удивляется, он не рад совершенно и, прикоснувшись к лицу, понял, почему Безымянный человек сказал, что он проснулся. Протеза не оказалось на месте. — Что произошло? Ему не хотелось знать ответа, но, с другой стороны, ему не хотелось молчать, иначе это превратится в побои. — Ты резко потерял сознание будучи в гостях у Джонсонов. Односложный ответ крайне ему не понравился и, схватившись за протез, он попытался спрятаться от нового зубодробительного удара в челюсть, но как всегда не успел, и яркий ликорис расцвёл на его собственной щеке. Боль опутала дёсна, радостно пошкрябала по разбитым остаткам губы и, наконец, опустилась очередным лезвием в сердце. Салли даже не закричал, надевая протез и прикрывая глаза в преддверии нового удара, который почему-то не последовал за столь гробовой тишиной. Он снова открыл глаза цвета прежних чахлых аквамаринов и человек перед ним снова с бутылкой в руках, да с затуманенным взглядом. Лишь бы всё это закончилось. Стоило ему сдвинуться с места, и новый удар заставил почти выплюнуть собственный желудок на кафель, на всё ещё чужой кафель, вот только Лиза уверена, что Безымянный человек позаботится о нём и уж точно не станет бить. Он проглотил свою кровь и попытался снова незаметно сбежать, где есть хотя бы люди, там он его даже пьяным не тронет. Он на это тщетно надеялся. На третью попытку худо-бедно удалось вырваться в холл, где стоял совершенно неподвижно Ларри, с нечитаемым выражением лица и ликорисами на запястьях, что продолжали обагрять угловатые запястья. Он нечитаемо посмотрел на сгусток чёрного дыма с осколочными словами, которые остаются на полу, и ноги Салли даже в обуви кровоточат, так, словно он ходит босой прямо по осколкам. — Я действительно странный, раз вижу твои галлюцинации. Он ухмыляется, и длинные патлы падают крайне неровно, отчего он кажется всё ещё более растрёпанным, даже когда не расчёсан. Наверно, от природы. Салли скрыл уже лицо протезом, но по глазам уже давно видно, что ухмылка ползёт по бледным губам. Безымянный человек, будучи всё ещё в несколько неадекватном состоянии, пропустил эти слова мимо ушей, в упор рассматривая нелепые голубые хвостики, на которых будто бы засохла… Кровь.

***

Салли не приходит в школу на следующий день, и осень подарила их бесполезному городку новый потопный дождь. Она кружила листьями, словно безумная, и обрушивала на людей бесчисленное количество разноцветных листьев, сливающихся в бесконечный коричневый оттенок. Осень хохотала и танцевала на этой ковровой дорожке прямо в воздухе, не отговорив ни одного суицидника на опасной высоте девятиэтажки. Асфальтовая бездна раскрыла остро-каменную пасть. …ЭТО ТВОЯ ВИНА! ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОНА УМЕРЛА! ТЫ ОТПРАВИШЬСЯ ЗА НЕЙ! Салли прикрыл остатками ресниц затухшие уже очень давно глаза и под белоснежным протезом растянул тонкую кожу в горькой усмешке. Жизнь давно уже ушла из его глаз, превратив их в бесполезные тусклые стекляшки. Из запястий рвутся пучки ростков Ураганной лилии, так же, как и на до сих пор болящей от удара челюсти. Он вновь смотрит вниз на асфальтовую бездну и, кинув тлеющую сигарету, вновь слышит знакомый шорох. — Я думал, ты больше не придёшь. Салли не видит его совершенно, но уверен, Ларри сейчас ухмыляется. — Хер тебе, а не избавление от меня. Салли всё-таки поворачивается, на фоне безоблачного неба его угловатая фигура кажется ещё более нелепой, чем есть на самом деле, и протез со сломанными ремешками продолжает едва держаться, скрывая шрамованое псиной лицо. — Я тебе не верю, ты ведь понимаешь. Ларри не улыбается, но на его лице мелькает какое-то снисходительное выражение лица. — Не верь, всё-таки я бы тоже не стал верить. Он ухмыльнулся и, видя окровавленные запястья, словно заразился этими чёртовыми галлюцинациями, которые отравляют Салли жизнь уже много лет. Салли сцарапывает несуществующие цветы с угловатых запястий цвета разлагающегося трупа. Мир вокруг цвета серой морской пучины и аквамарина, что давно перестал сиять прежним ясным огнём. А потом просто отпускает себя, падая спиной вниз, вот только не в каменистый асфальт, а в смуглые руки человека, который просто сказал, что придёт, что останется. Он не верит, но всё-таки врать себе он уже почти научился. Осень вдруг улыбнулась и, кинув пригоршню листьев им в лица, пролила дождливую лисью свадьбу, прямо с безоблачно чистого неба. Сегодня Салли просто смотрит прямо в небо, и радужка единственного живого глаза вдруг превратилась в цвет его нелепых угловатых хвостиков. — Осень впервые улыбается. Ларри хмыкнул и просто вздохнул, слушая очередные фразы про чёртову осень и дождь.

***

Салли всё равно не улыбается, его глаза по-прежнему цвета увядших аквамариновых цветов и мир, словно старая киноплёнка, продолжал сереть дождливыми оттенками. Он смотрит на поле ураганных лилий и, устало вздыхая, развеивает иллюзию, видя залитый кровью кафель да изодранные зубчатым ножом нелепые угловатые запястья. Ухмылка ползёт по щекам, растягивая тонкую кожицу на остатках губ. Протез слетел за ненадобностью на кафель с режущим звуком, и Салли надеется, что Безымянный человек достаточно пьян, чтобы сон его был совершенно беспробудным. Кровь шла без остановки и, будучи уже в бессознательном состоянии, сквозь пелену рассмотрел чернеющий дымной сгусток, но на руки его взял совершенно не он. В завихрении лепестков ликориса и запахе масла, растворителя и табака, он узнал чёртового… Ларри. На пробуждении он смотрит в белый потолок, и лампа дневного света больно впивается в единственный глаз острыми шприцами, вводя разъедающую кислоту. Он жмурится, и кислота продвигается дальше по венам, уничтожая мозг и растворяя нервные клетки. Жизнь его по-прежнему болезненно черна. Безымянный человек будто бы раскаивается, плачет, но Салли больше не верит. Он равнодушно водит взглядом по месту, в котором находится, и устало рассматривает острые осколки слёз. Он больше не верит. Губы растягиваются в устрашающей ухмылке, вот только из-под обломанных голубых ресниц текла вода без вкуса и смысла. Салли с трудом сел на койке и устало оглядел чёрный сгусток дыма, даже не собираясь осушать его слёзы словами. Ликорисы увяли и на смену пришёл океан. Позже, когда Безымянный человек уходит со скорбным выражением лица, Салли чует запах масла, растворителя и табака. Мир не сделал кульбит на следующее утро, когда запах усилился и за открывшейся дверью стоял Ларри. На его лице нет привычной неуверенной усмешки, только странное выражение печали. — Твой отец вчера плакал. Салли совершенно безразлично рассматривал его карие глаза и, приметив Ликорисы на костяшках пальцев, он задержал зрачки на них, а потом ответил. — Безымянный человек не плачет, он лжёт и оставляет за собой лишь осколки стекла. На его руках мои Ликорисы. Ларри с трудом разобрал его слова и устало вздохнул. Если Ликорисы это кровь, то… — Почему ты молчал? Салли щурится, что означало усмешку, скрытую под протезом. — Потому что никто слушать не станет. Сердце болезненно сжалось при таких равнодушных словах от мальца младше него, да и то, с каким взглядом он на него посмотрел, сделало ситуацию только более ужасной. Мальчик больше не умеет плакать от счастья, правда, боль вызывает в нём только усмешку. Ларри садится рядом, от него по-прежнему несёт маслом и растворителем, от чего запах табака почти выветрился. Ладони обрастают ликорисами с пятнами жёлтого, синего, зелёного, серого и бирюзового. От них маслом пахнет ещё сильнее. И, почти не дыша, Салли вдруг разглядел настоящий серый мир за такими же галлюцинациями. На коже шрамы, а не цветы, дождь давно лишился солёного вкуса и ласковое золото в глазах напротив превратилось в нежный карий. — Тогда, выслушаю тебя я. Аквамарины трескаются, серый стекает прозрачным по шрамированным щекам и почему-то вдох выходит крайне рваным, даже почти судорожным. Слёзы капают прямо на пол и окрашиваются в серо-бирюзовый цвет. Настоящий разноцветный океан разверзся вместо асфальтовой бездны. И слова, что похоронены под стеклянными осколками, наконец израненной птицей вырвались на свободу, оставив поля Ураганных лилий за своими крыльями. На затопленных цветах аквамаринов проросли, наконец, новые.

***

Салли выпустили намного позже и, смотря в чёрные лица фальшивых людей в белых халатах, он не испытывал ничего, кроме раздражения. И мир был по-прежнему сюрреалистично странным, наполненным кошмарами и реальными демонами. Он поднимается на крышу и, по-прежнему смотря на безоблачное небо, слушает надрывный хохот осени, которая прячется за ранней зимой да наставляет, как действительно стоит смотреть на людей, не пытаясь спасти суицидников толстым слоем снежных одеял. На зиме красовался венок из льдистых колокольчиков, изрисованных морозной кистью. Переведя синялый взгляд на другую сторону крыши, он замечает угловатую и вытянутую фигуру Ларри. Из его запястий больше не растут Ликорисы, и улыбка стала гораздо более уверенной, чем была. — Салли, пойдём, здесь уже холодает. И он повинуется, не обращает внимания на горевший закат ярко рыже-жёлто-розового оттенка, с жилами почти настоящего золота в слабой синеве над головой. А потом, увидев, как он тянет свою ладонь к его, молча уворачивается, и резко с запястья течёт кровь цвета вишни. — Не надо. Ларри молча опускает руку, совершенно не обижаясь. Ведь он знает, что на самом деле происходит в его безумной жизни, наполненной постоянными галлюцинациями. — Давай зарубимся во что-нибудь? Например, в карты под Смысловую Фальсификацию. Салли усмехается и, когда резко поворачивается в его сторону, волосы рассыпались по плечам в удлинившхся хвостах, а растрепавшиеся от старости ремешки на протезе не выдержали такой нагрузки, окончательно слетев с его головы, обнажая взору округлившиеся глаза от шока и большое количество шрамов на лице. На минуту его будто парализовало, а позже из груди вырвался крик. — Не смотри! Он спрятал лицо в ладонях, и свист от его тяжёлого дыхания прерывал стеклянную тишину. Истерика накатывала, словно цунами и ему пришлось зажать рот, чтобы тошнота не продвинулась дальше. Он никак не мог успокоиться, пока его не схватили за свободную руку и сжали. Салли с трудом поднял взгляд на лицо Ларри. Страх почти связал его по рукам и ногам, вот только на смуглом лице глаза были закрыты и мозолистая рука сжимала его ладонь даже чересчур крепко. — Я не смотрю. Так что успокойся и надевай протез обратно. Его голос безмятежно спокоен, а когда Салли перестал вырываться, он сам отпустил его ладонь, нашарив плечо и похлопав по нему. И Салли сжимает зубы, а потом, кое-как надев протез обратно, хотя ремешки и застёжки пора менять, тихо выдыхает сквозь зубы и остатки верхней губы. — Спасибо… Потому что мало кто считается с его мнением и никогда его не дослушивают до конца, он же просто мятежный подросток, косплеющий неизвестного персонажа, и в жизни такого человека не может происходить что-то серьёзное. Ведь у подростков такая буйная фантазия. Его ладонь снова сжали и повели в сторону лифта, Ларри был сосредоточен на дороге и совершенно не обращал внимания на то, что произошло. И Салли ему благодарен.

***

Салли впервые просыпается и не видит кровавого океана на потолке и лишь на краешке глаза можно заметить, как дыбится да хохлится недовольно красная жижа без возможности освободиться. И нависающий Безымянный человек обрёл прежние черты, что были ещё в Нью-Джерси и со временем затёрлись под беспросветной темнотой. Призрак прошлого говорил с ним ласково, называл сыном, но он больше не верит, больше не хочет обманываться. Так глупо после такого обращения. — Не надо, уже поздно, Безымянный человек, незачем лить вино из бочек. Безымянный человек остановился и резко знакомые черты лица снова закрыла непроглядная тьма. Салли спокойно посмотрел на клубящуюся тьму и, встав с постели, устало выдавливает улыбку и идёт на кухню, с удивлением обнаруживая уже сделанный завтрак с простыми словами. «Прости.» Салли берёт завтрак, откладывает записку и молча приподнимает протез, совершенно не обращая внимания на внимательный взгляд да скрип стекла под ногами этого человека. Ему надоело прощать, пальцы дрожат, к тому же, он обещал сегодня прийти на ужин к Джонсонам. Вздох срывается свистящим звуком с его губ и, ухмыльнувшись, он просто уходит. — Вино из бочки пролито, но после всего сложно поверить, что оно стало водой. Безымянный человек вздрагивает, чёрные вихры тени злобно заклубились, и голубая бородка скрылась окончательно за темнотой. Салли выдохнул и упрямо взглянул на выход, отбросив тяжёлую руку со своего плеча. Но ощущение, что он сбросил с плеч целую жизнь. Улица встретила его зимой, равнодушно кидая в прохожих морозный перистый снег. И, вдохнув его в лёгкие, он усмехнулся, направившись в подвал, где его ждали чужие Ликорисы и запах сигарет, масла да растворителя. — О, чувак, ты всё-таки пришёл, — голос Ларри прозвучал даже удивлённо, хотя и в большей степени радостно, от чего и сам же почувствовал себя неловко. — Ты сам меня пригласил, — хмыкнул Салли совершенно спокойно, решив расположиться перед теликом и выжидающе глянул в карие глаза. — Э… Ну… Ты выглядел слишком расстроенным вчера и мне казалось, что ты в последний момент откажешься, меня крайне редко подводит интуиция, — неловко тянет Ларри и достаёт три игры на выбор, где Салли привычно выбирает что-то менее кровавое. — Очевидно, сегодня тот самый случай, когда твоя интуиция дала сбой. Он усмехнулся и устало посмотрел на то, как вокруг солёный дождь затопил всю технику в комнате, а потом вокруг него начала образовываться кровавая пелена, завихрениями расползающаяся вокруг запястий. С трудом подавив в себе желание спать, он замечает испуганные карие глаза и узловатые пальцы, одёргивающие его мешковатую чёрную толстовку. Его запястья угловатые, разрезаны вдоль вен, из которых сейчас проливается клюквенный морс, он спокойно рассматривает человека перед собой, вытирает запястья, не обращая внимания на потемневший карий. Вот только зря, его без жалости схватили за запястье и потащили на кухню, где выудив аптечку, он принялся обрабатывать эти жуткие раны. — Какого чёрта ты молчал? Сал, я ебал твоё «мне всё равно». Мне не всё равно, подумай об этом. Салли заткнулся на полувздохе, и, хоть под протезом не видно, какое выражение лица сейчас у него, но Ларри готов биться об заклад, что челюсть просто некультурно отвалилась на пол. Аквамарины расцвели. Солёный дождь прекратился, и Ликорисы, цветущие на его запястьях буйным цветом, наконец-то… Увяли.

***

Спустя время, Салли уже семнадцать и осень, швырнув в него горстку листьев, растворилась в рыжих листьях, оставив после себя придурка с карими глазами и такими же волосами, он наконец перестал отсвечивать лисьей шкурой и золотом вместо глаз. Он не снимает протез, когда без зазрения совести лёг Ларри на ногу, напрочь игнорируя любые протесты. А потом, устав от его ворчания, тыкает в подбородок. — Мы в ответе за тех, кого приручили, Ларри-Схерали. Его глаза щурятся под протезом, что Ларри, как ни странно, заметил и недовольно шлёпнул по макушке. — Ржать вредно для здоровья, а то в зубах появятся новые дыры. Салли молчит, не обращая внимания, как Безымянный человек стоит на краю, опираясь о перила, наблюдая издалека за тем, кого называет сыном и, потрепав голубую бороду, поплёлся в сторону выхода, ему всё ещё нужно работать. Отношения с сыном он испортил сам и сделать уже ничего нельзя. Пока его не окликают. Салли спокойно рассматривает знакомые черты лица, впервые за долгое время не скрытое чёрной тенью и стеклянными осколками. — Безымянный человек должен перестать жить прошлым, обвинения тебе ничего не дадут. И возможно, когда это случится, к тебе вернётся прежнее имя. Он смотрел спокойно, упрямый взгляд грозового неба почти прорезает его насквозь, пригвоздив к бетонной стене. — Салли, ты… Окончание потонуло в шуме ветра и, рассматривая прищуренный взгляд, Генри Фишер решил, что слишком долго ломал своего сына и, возродившись из пепла, ему хватило смелости простить снова. Он решил не повторять фразу, и его горький дождь прекратил показывать образ Дианы в жёлтых листьях. Он просто ушёл в квартиру, выкинув к чёрту бутылки, лежащие у телевизора. Салли возвращается к Ларри и, облокотившись о его жёсткую спину, выдыхает страх, поселившийся в его теле. — Теперь всё порядок, Сал? В ответ о слышит хмык. — Возможно, со временем.