Шут с разноцветными глазами

Холодно. Ветер обдувает открытые участки тела. Колени болят от впивающегося в них мелкого гравия, что наверняка оставит не просто следы — шрамы. Не встать. Не поднять голову, ведь Николай сейчас — лишь пленный раб с необычной внешностью, одетый в какие-то жалкие обноски его покойной матери. А ведь он помнит всё смутно, зато в памяти ярко отпечатываются лица умирающих детей. Болезни поглощают этот мир, от них не избавиться, не сбежать, остаётся лишь ждать обострения, если ты просто коснулся больного. А таких тысячи, миллионы, просто не сосчитать. Николай вовсе ничем не болен, не ждёт конца, но боится того, кто рядом. Он в страхе, что его сочтут чужим. Гоголь был рождён в мелком городке, что имел весьма дурную славу. В него можно было въехать, но выехать уже нельзя. Он родился в тот век, когда дышать здоровому человеку строго запрещено. — Не переживайте. — слышится где-то неподалёку. Словно эхо. Голос незнакомый, чужой, кажущийся каким-то грубым. Николаю кажется, что слышать его придётся часто…или он слышен в последний раз. Какие странные мысли, когда ты, подобно вещи стоишь на коленях и ждёшь, когда тебя уже будут покупать. И вот, момент настал, король выходит из своего дворца и видит людей, что головы перед ним склоняют сразу же. Его власть распространяется везде, на каждом уголке севера. Ведь тот просто подчинён ему, как и люди. Служба в прекрасном дворце для простых смертных подобна алмазам, падающим с неба, будто дождь. Недосягаема и невозможна, но… Фёдор уже сделал выбор, готов пригласить пройти. Иван, сидящий рядом с Николаем, подскакивает с места и подбегает к королю, вопреки воле нынешнего их хозяина. — Они могут быть больны! — он вскрикивает как-то отчаянно, падает на колени у самых ног. — Одумайтесь, Господин. Гоголь не видит выражения лица Достоевского, не решается поднять голову лишь потому, что рядом с ним стоит тот самый человек, спаситель, заключивший в клетку. Их хозяин, простой, жалкий работорговец, считающий примерно следующее: все люди — мусор, что не достоин и касания королевской руки. — Раздевайтесь. — этот голос иной, пробирающий до мурашек, такой спокойный и очаровывающий. Николай видит, что все поднимаются с колен и выполняют приказ. А в его шею всё ещё упирается меч владельца, не давая встать. — Я не могу показать себя? — Тебе и не нужно. — такая насмешка, намёк на то, что ему делать это всё — лишь опозориться, продемонстрировать все признаки чумы, убивающей его с необычайной скоростью. Но он здоров, верно? Николай плачет, когда конец меча режет по коже, по линии позвоночника, окрашивая в красный лохмотья. Нет, он вовсе не хочет раздеться перед повелителем, он хочет показать, что смог избежать, а на теле нет бубонов. Гоголь медленно расстёгивает пуговицы на подобии рубашки и сбрасывает её с плеч. Снова холодно, но теперь не только от ветра, от взгляда фиолетовых глаз, что к его телу просто прикован. — Раздевайся полностью, — раб в растерянности. — Они могут быть не только в верхней части тела. И Николай раздевается, стягивает с худых ног штаны, прикрывая пах рукой. Поднимает взгляд с пола, застывает при виде идеальных черт лица Фёдора, что стоит перед ним почти вплотную. Тот оттягивает руку, оставляя Николая полностью открытым перед ним, разглядывает. — Развернись. — ничего не остаётся, Гоголь покорно всё делает, хоть и проклинает всех тех, кто смотрит…кроме одного. Чувствует пальцы на своей спине, холодно. Они касаются раны. Больно. Достоевский приближается к бывшему владельцу. — Думаю, вы знаете, кого я буду брать. *** Николай проходит в свою комнату, находящуюся в самом низу бесконечного замка. Садится на крохотную кровать, осваиваясь. Даже здесь, в наверняка забытом королём месте, комфортнее, чем в его городке. Нет омерзительного запаха разложения, спермы и человеческой мочи. Не лучшее сочетание, но, увы, ставшее за 17 лет жизни привычным. Слышен стук, излишние формальности, король заходит в помещение, а Гоголь не понимает, что происходит и зачем тот притащил сюда какую-то коробку. — Откуда же ты? — Фёдор садится рядом, но на позволительном расстоянии. — Анси. — Франция? Я удивлён даже не в том, что ты здоров. Меня поражает, что ты вообще жив. — Достоевский поднимает ладонь Николая и рассматривает её, водя тощими пальцами по тыльной её стороне. — Что Вы делаете? — Просто увлекаюсь медициной… — недурно. Шут хочет спросить, зачем король разглядывает его ладонь. — Некроза не наблюдается. Выглядит несколько комично, когда правитель отходит и берёт в руки какую-то бутылку и вату. — Повернись. — а после задирает кофту Николая. Последний чувствует, что что-то очень сильно жжёт. — Почему это делаете Вы? — Наше время опасно, все лекари заняты другими людьми. — Нельзя нанять больше? — А они есть? Гоголь проклинает себя за то, что способен говорить так дерзко, но одновременно удивляется тому, что Фёдор предельно спокоен и не направил его к палачу. — Скоро тебе принесут одежду. Думаю, по её виду ты поймёшь то, чем должен заниматься во дворце. Он уходит, прикрывает дверь, словно призрак, несуществующий человек. Иван врывается не менее неожиданно, Гоголь даже подскакивает, успевая лишь принять свою одежду и громко вскрикнуть. Но вовсе не от скорости чужого исчезновения… Он тяжело начинает осознавать, что теперь он даже не раб. Просто шут. *** Николай здесь уже месяц, но ни разу не удостоился чести снова ощущать касания короля. Зато теперь он может видеть его в огромном истинно безграничном саду. Шут успел изучить его полностью, но каждый вечер влечёт лишь к единственному месту, запретному и сокровенному. Ежедневно, ровно в двадцать один час, Фёдор приходит и садится под прекрасным клёном. Просто смотрит на закат, разрывающийся вдалеке, словно взрыв бесконечного количества красок. Гоголь всегда с ним. Устраивается на крыше, свесив ноги, наблюдает. Пребывает простой тенью, что прячется, стоит только повелителю повернуться. А поздно вечером он описывает все свои чувства и запретные мечты на клочке бумаги. «Они были грязны, Опорочены бесконечной мукой. Но лишь друг для друга предельно чисты, Совмещённые любовью безрукой. Казалось, плевать на мечты, Всё равно рождён я мужчиной. Никогда не согласишься ты Быть затянутым моей пучиной». Всё идеально. До невозможного прекрасно, а Николай чувствует чувство влюблённости в своей груди. Он выполняет работу с особым запалом, пытается увидеть на тех самых губах улыбку, но вынужден пошатнуться, слыша строки своих произведений в далёком углу. Как бы ни была сильна любовь и привязанность. Мужеложство — грех, что не одобряется народом и церковью. Ведь тебе говорят любить, а потом твердят, что любовь твоя недоступна, неправильна. И когда люди прознают о ней, то ставят на тебя клеймо. Не физическое, моральное, заставляют бежать прочь, закрывать все двери. Ведь Гоголь ошибся и потерял всё. — Господин, он должен понести наказание! — толпа кричит. И люди наконец-то смеются, ведь самая лучшая шутка для них — Николай. Но он уже не слышит, просто прячется в своей комнате, отдающей ароматом акации и слёз. А потом слышит стук. Такой знакомый, но далёкий от реальности. Фёдор заходит, лишь немного приоткрыв дверь, смотрит своими прекрасными глазами и шепчет. — Ты должен быть у меня через час. Разумеется. *** Гоголь уже перед дверью. Просто стоит, смотрит, не решается постучать, но после… Дверь открывается, а его тянут внутрь. Он еле удерживается на ногах. — Мне предложили назначить тебе наказание. — Я готов. — А виноват ли ты? — Да. — В том, что любишь человека? Николаю нечего сказать в ответ, он просто улыбается, грея в душе воспоминания. Как сопливая девчонка. — Подойди ко мне. — Фёдор протягивает руку вперёд, а шут делает шаг навстречу. Ладонь касается лица, проводит по гладкой щеке и останавливается. — Я и без того рядом. — Мне это известно. Достоевский сокращает расстояние до минимума, тянет за небрежно заплетённую косу, требуя этим откинуть голову вбок, а потом целует в шею. Проводит языком до линии челюсти, кусает предплечье. Николай всё чувствует, вскрикивает от боли в районе плеча, стоит только зубам вонзиться в плоть снова и ждёт момента. Когда повелитель коснётся щеки снова, приблизит лицо к своему, взглянет в разноцветные глаза и поцелует в губы.