Температура на минусах

Ты себя задушила. Стянутым на лице пакетом. Прозрачным полиэтиленом. Тем, что ушла под воротник бульдоговской худи, когда была е й так нужна. Ты пораскрывала настежь форточки, не убедившись, далеко ли от окна. Ты балансировала над самой пропастью, размазывая остатки памяти по стенам. Глупое чувство, когда тебя заменили. Вот так вот просто, на раз-два. Мерзкое. И вроде бы должно защемить что-то, заболеть в районе сердца. И вроде бы из коробочных лёгких должны были выкачать весь кислород. Вроде обидно должно быть. Но почему так похуй? Вероника, скажи. Почему? И похуй ли? Наутро ты проснёшься в шелухе. Когда все слои с тебя давно отшлейфованы, когда прописными буквами на потолке — одно единственное имя, смертный приговор. Имя, что надоедливой попсовой песней въелось. Мелодией, с которой не заснуть. Имя, обрисованное в памяти змеиной курткой, вишнёвым послевкусием и полуночным лесбийским поцелуем с Тони будто случайно под твоим окном. По буквам надо говорить? Шерил. Шерил. Шерил. Та, что чиркает последней отсыревшей спичкой в темноту, пытаясь согреться. Отогнать тебя. А коробок весь истёрся, жалко выглядят его зацарапанные до дыр бока. Та, что отвергает. Твой охлаждающий по клеткам кожи лёд. И незачем теперь комок снежинок, что так упорно, застревая, вился в медовых волосах. Твой голос с примесями инея е й не нужен. Шерил грязными каблуками на порог заступает, пока ты, лепестки срывая, пачкаешь руки в солнечно-рыжую пыльцу. Пока полувялый букет ромашек пытается наебать, что никак не любовь у вас, не любовь. — Мне нужна помощь, Вероника. Давно же она не приходила к тебе прямо так. С дырками в сетке на каких-то очень блядских колготках, с отсутствием голоса и непонятной мазнёй на губах. — Рассказывай. — Не пустишь в дом? — Ох, да. Давно ты берегла для неё то самое вишнёво-алое одеяло, что идеально впишется под спланированный на год вперёд гардероб. Давно не грела чайник для гостей, что пришвартовываются ровно в два. — Знаешь, план побега от матери может оказаться не таким уж удачным, если у бабули слабое сердце, а в Ривердейле каждый второй за десятку баксов может кого угодно четвертовать. А семейное древо Блоссомов – теперь скорее кровь, чем кленовый сироп. — Шерил… — А ещё моя мама с твоим папочкой открыла публичный дом. Этой истории однозначно нужны закладки. Паузы, точки отсчёта, сохранения на пару шагов назад. Чтобы было куда вернуться. Не возобновлять ебучий уровень каждый раз. — Шерил, ты всегда можешь остаться у меня. — В логове узурпатора, что строит новый город на костях? Зачем ей дом твой, где только плесенью поросшая дорогая мебель и температура на минусах. — Спасибо, нет. Я пришла просить о деньгах. Зачем ей мозг ломать. Если брать можно, вынимая твоё бедное сердце. Заливая жидким озоном, чтобы сломалось и хрустнуло. Чтобы по осколкам пазлы ты смогла собирать. Если ей в твоём доме – всё. Кроме как короткого на ромашках ‘да’. — Хорошо. Сколько? Давно твои руки не дрожали так. — Столько, чтобы мы с Тони могли уехать в Нью-Йорк. И ты готова бы от вишни набить оскомину. Готова рухнуть бусинами, что душат шею. И, наконец, дрожащий орган размером с кулак обмотать в фальцовку, бантиком подвязать. — Когда уезжаете? — Если денег дашь – то сейчас. Давно тебя потряхивало настолько сильно в последний раз. Ты руку попроси подать, обопрись об стены тонкие, схватись за что-нибудь, в конце концов. Пока собственное заледенелое сердце ещё вывозит. Пока не вырвали вперемешку со всеми сосудами твоё холодное и не выдали в ближайшем придорожном магазине как кредит. Вероника, держись за перильные поручни, хотя бы так. Ты лучше заканчивай это. Не вспоминай все те ночёвки, тёплые руки, и наутро подушку, полную её волос. Дай Шерил деньги, пусть уходит, пока порог весь гарью не пропах. Ты на замок закроешь дверь. — Сейчас у папочки стрельну, подожди. Ты не смотри, как она полной грудью хлестает воздух. Ты не завидуй, просто молчи. — Эй, Вероника, спасибо. Не думай, зачем травила ваши встречи показушными лобызаниями с Арчи, подвернувшимся под руку, просто ещё одним недоразумением на воспалённых от ночных рыданий, убитых в ноль глазах. Не кори себя, так чертовски сильно не сокрушайся. — Ну, звони, если что. Не взвешивай, когда уже поздно, все против и за. — Ага. Будто Шерил действительно станет. Будто не сожгла вчера в гаражах сим-карту из пластика, будто реально собиралась телефон с собой брать. Не оставляй балкон открытым настежь, Джульетте в красной куртке до третьего никак не доскакать. Не лей горячий воск на раны, там, где больно. Ты не Шерил, да и это вовсе не кино. Вероника, очнись, тебе такими темпами осталось мало, тебе цветы ‘не любит’ говорят.