Пустота

— Why’d you tell Chapman to go? — Because she didn’t want to stay. — You can’t ask people to leave and then blame them for leaving.

      Алекс Воуз никогда не воспринимала всерьез любовные переживания. Да, она отлично знала, что такое страх — обволакивающий, заставляющий потные ладони холодеть, потому что работа наркоторговцем — приключение не из приятных. Но Алекс и не подозревала, что такой страх можно испытывать не только когда тебе угрожает смерть, но и когда твое сердце держит в руках чертова Пайпер Чэпмен, с обаятельной улыбкой хмуря брови, будто раздумывая, как красиво будут смотреться его осколки на полу очередного гостиничного номера.       Алекс была взрослым человеком, в силу обстоятельств быстро сумевшая наладить свою жизнь пусть и не самым радужным способом, но ей нравилось то, что она делает и как живет: нравилось каждые несколько дней просыпаться в новом городе, нравилось вращаться в кругах богатых и знаменитых, очень нравилось почти каждую ночь очаровывать симпатичных девушек, хрипло смеясь и наблюдая в их глазах раболепное благоговение.       Но Пайпер не была одной из этих девушек.       Вернее, сначала Алекс думала, что была. Когда она подошла к ней в баре, оставив своих друзей сидеть за столиком и перешептываться — не то чтобы они не привыкли к такой картине, но Алекс вроде бы уже несколько месяцев встречалась с Сильви и не спала с другими направо и налево. Когда Алекс затащила Пайпер к себе домой, раздевая на ходу, в полубреду забыв, что Сильви в любую минуту может вернуться домой. Когда она проводила по ее телу языком блестящие дорожки, дрожа от возбуждения, словно подросток, и высокие протяжные стоны Пайпер сводили ее с ума, оставаясь звенящей тишиной в ушах.       Но когда Чэпмен вылетела из ее квартиры, прижимая к груди туфлю и бормоча проклятия, у Алекс в груди, несмотря на всю ее браваду, разверзлась мрачная пустота.       Алекс так и не пошла в тот бар на театральную постановку Сильви, куда та позвала ее в знак примирения.       Она знала, как все будет происходить дальше. Знала, что если позволит себе влюбиться, снимет ярко сверкающие доспехи, спрячет оружие, пустит кого-то в душу — все пропало.       Воуз не сразу поняла, что загнала себя в ужасающую ловушку. Она уже влюбилась. И когда ей рассказали, что видели Пайпер в том баре, наивно закрывающуюся светлыми волосами и ждущую ее, она ясно увидела всю картину и захохотала в истерике.       А затем она едва не ослепла от осознания того, что произошло.       Теряя от душераздирающей боли остатки разума, она точно знала одно: Пайпер повезло. Алекс была эгоистичной, мстительной и полной злобы; даже испытав такое, казалось бы, светлое чувство, как любовь, она наверняка бы опорочила его. Или решив, что Пайпс теперь и правда ее, всегда рядом, плечом к плечу, рука об руку, уговорила бы ее перевезти наркотики в другую страну или как-нибудь еще впутала в свой темный бизнес. И это сломало бы Чэпмен жизнь.       Она цеплялась зубами за остатки своей выдержки, и рушился ее привычный устоявшийся мир, в котором она была центром — громким, излучающим уверенность, ловящим обращенные на нее полные восхищения взгляды. Но Пайпер заползла ей под кожу, и что она могла с этим сделать?       Алекс лежала ночами без сна, закусывая одеяло, чтобы не застонать, представляя себе прозрачные голубые глаза, широко распахнутые и наполняющиеся клубящейся дымкой похоти.       Она ползла вперед, цепляясь окровавленными руками за горячий асфальт, стирая кожу в кровь. Мир вокруг плавился, и она задыхалась от гари, разъедавшей легкие, размазывала копоть по лицу; она перевернулась на спину, и тут же в живот вонзилась острая железная балка, с усилием проворачиваясь — она хотела было закричать от боли, но могла лишь надрывно хрипеть, давясь булькающим воздухом.       Казалось, если заплакать, то поток слез смоет все, остановит пожар, накроет бирюзовой соленой волной тлеющую кожу. Но она не могла пролить ни слезинки.       Алекс распахнула глаза. На часах было 4:41, и в окно уже бился первый солнечный свет.       Утробно взвыв, как раненое животное, она задернула шторы, рванув так, что на пол посыпались крючки с карниза. Она пролежала весь остаток дня в пустой комнате, потерявшись во времени.       Когда ушла Пайпер, она перестала есть. Никогда не страдавшая отсутствием аппетита Алекс внезапно обнаружила, что кусок действительно может не лезть в горло. Рвотный рефлекс срабатывал сразу же, начиная от небольшого тоста и заканчивая кусочком кураги. Ее постоянно мутило, и где-то в основании горла колыхалась мерзкая желчь, грозящаяся выплеснуться наружу от любой попытки поесть.       Честно говоря, Алекс вовсе не была голодна.       Вместе с тем и совсем пропал сон — как же, блять, смешно получалось, думала Алекс, что все произошло в один момент. Будто кто-то щелкнул выключателем. Так и писали в романах Джейн Остен или сестер Бронте, которые так любила Пайпс, — она умирала от тоски, как Хитклифф, потерявший свою Кэтрин.       Иногда, под утро, ей удавалось провалиться в беспокойную дрему буквально на полчаса, а затем Воуз распахивала глаза и лежала в кровати, тупо пялясь в стену. Не хотелось ничего.       Она перестала читать, потому что мозг отказывался воспринимать двоящиеся в глазах строчки, не улавливая смысла фраз; перестала ходить на вечеринки и приемы, не вынося яркого света и общения с людьми. У нее просто-напросто не было сил ни с кем говорить, и уж тем более слушать звук чужих раздражающих голосов, так омерзительно глупо вещающих о повседневной жизни живых людей.       Внутри Алекс была мертва.       От истощения Воуз пошатывало, как подвыпившую, руки начали дрожать, а во рту появился стабильный привкус крови.       Защитный механизм ее характера сработал как и следовало, отреагировав на силу эмоционального потрясения — она кривила потрескавшиеся губы и признавалась зеркалу хриплым шепотом в том, что теперь она эмоциональный калека.       По прошествии двух недель без еды и сна она, осунувшись и похудев на полдесятка килограмм, пришла к единственному верному выходу.       Героин.       Ни алкоголь, ни сигареты, к которым Воуз всегда относилась с презрением и насмешкой, считая курение бесполезной привычкой и совершенно безвольной слабостью, не помогали. Работу она делала исключительно из дома, прекратив поездки и перелеты, задействуя бывших подельников — подельниц — не улыбкой, флиртом и сладкими обещаниями, но угрозами и шантажом. Алекс чувствовала, что ее время на исходе — Кубра не прощал ошибок, и уж тем более его не волновали чужие блядские разбитые сердца. Счет шел на дни — ей было страшно жить, и так же страшно было умереть, поэтому шприц, ложка и перетянутое предплечье стали идеей-фикс.       Всего за неделю она стала отличным наркоманом. Еда и сон, как оказалось, только отнимали время и мешали, так что теперь Алекс была рада их отсутствию. Лошадиными дозами она вкачивала в себя героин, даже на пике прихода не вспоминая, что когда-то она умела улыбаться.       Алекс точно знала, что ломку она не выдержит, а за новой дозой уже не дойдет. Поэтому в последний раз она позволила себе подумать о Пайпер, о ее светлых волосах, прозрачно-голубых глазах и острых словечках, которые она никогда не ожидала от нее услышать. Зажав в зубах сигарету из початой третьей за ночь (за ночь ли?) пачки, Алекс методично втягивала шприцем белый шарик из ложки, когда неожиданно для самой себе хрипло и низко рассмеялась, вспомнив, как забавно Пайпер смущалась, когда она подошла к ней тогда, в баре.       Теряя сознание на грязном холодном полу, последнее, о чем Алекс могла думать, перед тем как закрыть глаза — «главное, чтобы Пайпер сейчас была счастлива».