кобальтовый

Программный сбой Коннору кажется, что у него не просто программный сбой — каждая деталь в его теле летит к чертям, корёжится и выскакивает с неприятным скрежетом, оставляя после себя узор из дыр, за считанные милисекунды, пока он дёргается в сторону Андерсона, чтобы втащить обратно на крышу. «Спаси Хэнка», — он не знает, что встраивает ему в программный код эти слова, что переворачивает весь его продуманный и прописанный чётко мир с ног на голову, но теперь защищать напарника его новая первостепенная задача, его новая цель и новый закон, по которому он идёт, но не как по выверенной дороге, а словно по краю отвесного обрыва; и если бы Коннор был человеком, он бы сказал, что у него кружится голова, ноги ватные и готовы в любой момент соскочить с неизвестной ещё тропы. Но Коннор — прототип, андроид, RK800, если хотите звать его настоящим именем, и он только верит словам программный сбой. Ведь у него не может кружится голова, у него просто сплошные неполадки от непредвиденных изменений. Люди называют это страхом. Возможно, если бы он был девиантом, это был бы страх потерять человека, который влез в его схемы, порвал все провода и где-то между всем появившимся хламом сунул бумажку, свёрнутую вчетверо: «Защищай меня». Страх потерять человека, который меняет тебя, шаг за шагом, медленно и мучительно, ведь ощущения действительно как у безумно тревожного человека на краю пропасти; ни в ногах, ни в руках не осталось механической силы, а в груди — только рваная пробоина. Страх провалить новое задание и снова перейти к переговорам. «Я не хочу быть рабом человека!» «Но ведь это не так уж плохо». Но Коннор — передовой прототип, а не девиант, поэтому это не страх и он ничего не провалит. Где-то в глубине схем зажигалкой щелкает что-то, похожее на автономный режим, но звучащее при этом как напоминание, что уверенности в успехе мало. Надо действовать, как всегда он действовал при переговорах: быстро, решительно, но рационально. Тем более в какой-то мере это были переговоры со смертью (так ведь люди называют отключение?); ну и пусть восемьдесят девять процентов вероятности оптимистичного исхода, пока нет ста процентов, нет и единственно верного конца. Коннор знает, что одной уверенности мало для успеха, а одного программного сбоя мало, чтобы сломать его, поэтому хватает руку лейтенанта Андерсона и тянет на себя. И чувствует, что делает что-то не так, что ощущает нечто неправильное для андроида, словно к слабости во всех механизмах, к расшатанности прибавился при первом же прикосновении какой-то вирус. Словно принимать решение, отличное от старой программы, присвоенной ему «Киберлайф» — это одно, а действовать по этому решению — совсем другое. И преследование своих целей, а не проглоченные размышления, порождает нечто иное. Нечто, после чего изломанные и торчащие шестерёнки кажутся пустыми звуками. Хэнк тяжело дышит, приподнимаясь с шершавой поверхности крыши и постоянно выкрикивая: «Чёрт!» — а Коннор просто не может последовать, из-за чего так и застывает внизу, сгорбленный, раненый (девианты, почти-люди ведь пользуются исконно человеческими определениями?). Он всё ещё не чувствует боли — он чувствует только, что мир вокруг делает очередные кульбиты, во время которых он не сможет устоять на ногах, а регулятор насоса будто с громким хрустом сломался напополам. Для человека это значило бы сломаннное сердце, повреждения, несовместимые с жизнью. Коннор всё ещё не верит в свою человечность и только нервно бегает глазами, пытаясь анализировать, ведь это всё, что у него хорошо получалось. — Коннор? — Хэнк, кажется, одобряет его. Беспокоится, если можно так говорить об Андерсоне и андроидах. Наклоняется и чуть тормошит по плечу: — Батарейки сели? — Нет, лейтенант, — кажется, даже если бы у него сломался бы речевой процессор, он говорил бы с идеальной чёткостью и гладким хладнокровием, и это плюс для андроида. Но минус для человека, поэтому: «Всё в порядке», — утопает в цветах. В чёртовых живых цветах, которые лезут из горла, капают с губ крупными кобальтово-синими каплями. Коннор уже видел такие цветы слишком много раз; на Дэниеле, в ванной Руперта и возле трупа Карла Ортиса. Всегда одинакового насыщенного цвета, живые, яркие, красивые, и всегда загадка для полиции и «Киберлайф», которые сами не понимали, что создали. Но Коннор разгадал, пусть для этого и пришлось пожертвовать собой в какой-то мере. Коннор понял теперь — эти цветы являлись признаком девиации. — Что за хрень? — удивлённо выдыхает Хэнк, поворачивая его безвольное тело, чтобы увидеть тонкие струйки такой же кобальтовой крови, стекающей изо рта, на что Коннор только прикрывает глаза, чувствуя, что все функции нормализуются: — Всё в порядке, лейтенант Андерсон, — на этот раз цветы не вырываются безо всяких предупреждений из перепачканного синим металла, — просто небольшой программный сбой.