Небо в кармане

Диверсионная школа находилась на самой окраине города. За задней стеной забора, построенной уже после начала войны, пролегал глухой закоулок — узкая, метра три в ширину улочка, абсолютно безлюдная, притихшая под нетронутым девственно-белым снежным покровом. Заканчивалась она тупиком, а напротив забора стояло заброшенное здание с тёмно-глянцевыми, затянутыми морозной плёнкой стёклами — то ли бывшая фабрика, то ли какой-то завод. Тоскливо-неприкаянно поскрипывала на ветру решётчатая створка ворот, вторая валялась тут же, на земле, оплетённая-облепленная снегом, подминая собой голый колючий куст. Половина здания обрушилась ещё в начале лета, под немецким авианалётом, и теперь представляла собой груду битых камней. У уцелевших, но обожжённых стен из красного кирпича горбились сгорелые деревья, тянули кверху узловатые корявые сучья — точно чёрные призраки. — Мне иногда кажется, что зима живая, — мечтательно-задумчиво сказала Мария, глядя себе под ноги. — Как будто даже говорит, и голоса у неё разные… Зима и вправду говорила: свистела, шипела сердитым вьюжным ветром, хрустела крепкой стеклянной коркой наста, отзывалась откуда-то из-под сизого неба тоскливым вороньим криком. Суровый, в бело-пепельных тонах вечер заслонил, заполонил, казалось, весь остальной мир, не оставив ничего, кроме неё — морозной, язвительной, злой. Зима наблюдала за ними. Скрипела бездыханными деревьями, дышала в лицо пронзительным полярным льдом да крутила-мотала над головой колкую снежную мошкару. Они гуляли по двору уже час. Сухой крепкий мороз жалил щёки, губы. Ваня поднял воротник шинели, застегнул верхнюю пуговицу. Оленьи глаза Марии блестели в закатном свете — бледном, мёртво-тусклом, в котором всё вокруг превращалось в неясные размытые тени. Маленький, чуть вздёрнутый нос раскраснелся. — Ты замёрзла, — сказал Ваня. — Пойдём? — Ещё хочется погулять… Ему тоже хотелось, хотя они уже обошли школьный двор вдоль и поперёк. Просто никак не говорилось «до свиданья», не было желания расставаться. Ваня исподтишка разглядывал Марию, любовался мягкой улыбкой, милой маленькой родинкой над тоненькой бровью, плавно-ангельским, каким-то наивным, детским изгибом губ. Всё в ней было искусно и приглядно, как на картинке: прямая осанка, точёный, сердечком по форме овал лица, тонкие, как у птички, кисти рук. Из-под ушанки, которая как-то не вязалась, не ладилась к её совершенному облику, спускались по плечам две золотые косы. Хрупкая девчонка с молочно-сахарной кожей и звонким серебряным голосом. Марья-краса длинная коса. — Не идёт тебе форма, — решил Ваня, когда они всё же решили вернуться в школу. Мария посмотрела на него, сверкнула игриво-задорными глазами. Красная звёздочка на тулье тускло поблёскивала, на шинель налип снег. Она небрежно счистила его варежкой, заулыбалась. — А мне казалось, идёт. — Нет. «Золотоволосый солдат», — подумалось вдруг. Мария потянула на себя ручку входной двери, шагнула в тёмный тесный предбанничек. Справа — высокая старинная вешалка из морёного дуба, с поцарапанной полировкой, слева — узкое окошко с облупленными рамами и куском обнесённой снегом стены за стеклом. Стук металлических набоек по бетонному полу разбивался на зеркальное эхо, таилось в углу тонкоствольное деревце в кадке. Ребята бегали сюда курить, и на полу валялись обгрызенные, замусоленные окурки, неприятно-горько пахло горелым табаком да стлевшей бумагой. — А ты по какой части учишься? — спросил Ваня, хотя знал ответ. Мария потопала ногами на месте, чтобы сбить с сапог снег. — Снайпер я. — А я тоже умею стрелять, — похвастался Ваня. — Даже на соревнования всесоюзные ездил. Между прочим, третье место, — многозначительно добавил он. — Ого. — Да… А Руслан говорил, ты в художке училась. Мария, казалось, смутилась. — Ну да, чуть-чуть училась. Так, увлечение… не серьёзно. — И рисовать умеешь? Они поднялись на второй этаж, где располагались курсантские казармы. Другой конец коридора тонул в непроглядной темноте, белели закрытые двери. — Немножко умею. Только карандашом, наброски. — М-м, — промычал Ваня. Она повернулась к нему, доверчиво-мягко глянула в глаза. — Я пойду… — А?.. Да… да… А завтра ещё погуляем?.. — спросил, и дрогнуло сердце, завертелось-закрутилось в груди, как детский волчок. — Не знаю. Убежала. Торопливо, как будто смущённо, часто-часто стуча каблуками. Ваня стоял на месте, пока не хлопнула дверь женской казармы. Наступившая тишина вязкой тиной заложила уши. Он вздохнул, потоптался на месте, оправил толстый кожаный ремень — добротный, комсоставовский, с тяжёлой металлической пряжкой, который выдали ещё в Ленинграде вместе с обмундированием, и неохотно направился в противоположный конец коридора. Ребята в казарме играли в карты, шутили, шумели, смеялись. На Ваню никто не обратил внимания, только Руслан с любопытством поднялся с койки, отбросив потрёпанный томик с лохматым корешком. — Ну и как? — Хорошо. Ваня стянул шинель, сложил и спрятал в тумбочку, одёрнул гимнастёрку. — Поцеловал? — с жадным интересом спросил Руслан. Ваня разозлился, в лицо пыхнуло душным жаром. — Она не такая! — вскинулся, оскалился он. — Не такая, чтоб на первом свидании целоваться! Руслан выпучил глаза и засмеялся. — Ладно, что ты? Я только спросил. Ваня воткнул в него сердитый немигающий взгляд, опустился на свою койку. — Не смей про неё так говорить, понятно? — И твёрдо повторил: — Она не такая. Слова Руслана казались непристойными, сальными, даже циничными — они опошляли ясно-светлый и беспорочный образ Марии. Захотелось толкнуть, ударить Руслана и за них, и за нагло беззастенчивый вопрос и бесстыжий взгляд. Охальник хренов, только об одном и думает! Ладонь непроизвольно сжалась в кулак, но Ваня спрятал его в карман. — Ты что там читаешь? — завёл он разговор на другую тему, кивнул на отброшенную книжку. — Вдруг литературу полюбил? — Я всегда любил. — Руслан потянулся и взял томик. — Да вот, нашлась в библиотеке. Вернее, там, где библиотека была. Куприн, не хухры-мухры. Ваня взял из его рук книгу, глянул на скучную серую обложку с теснёнными золотом размашисто-остроконечными буквами: «А. И. Куприн», и ниже: «Рассказы и повести». Раскрыл на первом попавшемся месте. — «Лимонная корка», — прочитал он вслух название. — Ну и как? Интересно? Руслан неопределённо повёл рукой. — Да так себе рассказишки. Не пойму, что Ангелинка в них нашла. — Ну, классика же, — пожал плечами Ваня. — А этот Куприн, он антиреволюционный? — Знать не знаю. Но пишет не про революцию… так, про любовь всякую. Про чувства. Ваня без интереса пробежался глазами по строчкам, захлопнул том. Руслан снова увалился на свою койку и вернулся к чтению. Бренчала гитара, тихо гудела, потрескивала под свежевыбеленным потолком голая лампочка. За окнами уже вовсю кошачилась синяя северная ночь, сияя ясной россыпью звёзд. В призрачном тумане облаков грустил золотой серпик нарождающейся луны. Когда до отбоя оставалось десять минут, заклеенные крест-накрест бумагой стёкла мелко задребезжали, заходили ходуном, грозя выплеснуться из рам градом осколков. Ваня недоумённо приподнялся с подушки, обменялся с Русланом взглядом. Кто-то встал, пошёл к окну, и в этот момент загудело утробно и низко небо, зарокотало, затряслось. Слепую ночь распорол протяжно-страшный свист, полыхнуло где-то далеко оранжевым, и тут же противным дурным голосом заорала сирена. — Налёт! — Немцы! Мать их! Немцы! — Не-е-емцы!.. Курсанты в панике сбивались в кучу, давили, теснили к выходу, к узким дверям, рассыпались по тёмному коридору. Накатила удушливая липкая волна страха — дикого и первобытного страха перед чем-то неизведанным и оттого особенно опасным. Ваня чувствовал, как на лбу проступила плёнка клейкого, какого-то вязкого пота, спину опалило огненным жаром, будто прямо за ним взорвался снаряд. Руслан что-то бормотал сквозь зубы и тычками пихал его в плечо, буквально заставляя идти вперёд — ноги стали деревянно-ватными, колени не гнулись, только по телу одна за другой прокатывались волны лихорадочного озноба да невыносимо саднило в горле. Страх прилип к позвоночнику — тошнотный, влажно-леденящий, всепоглощающий — повис, навалился одуряюще тяжёлым каменным валуном, колотился и вибрировал внутри, сжав в кулак душу, до боли вдавливаясь в нутро. Бомбоубежище находилось в другом крыле школы. Улица казалось более опасной, и Ваня инстинктивно сжался, скукожился, втянув голову в плечи и всем телом ожидая снаряда и осколков. Говорили, что осколочные ранение на порядок страшнее пулевых… Совсем, казалось бы, рядом полыхало оранжево-красным заревом, глухо гудела немецкая авиация. Гул то стихал, то нарастал снова, переходя в ужасающий грохот. Узкая чёрная дверь маячила впереди, в сизом зимнем мареве. До боли ясно вспыхнула в пустой звенящей голове мысль: где Мария? Ваня рванулся в сторону, заорал что было сил её имя. Глаза заливало мутной солёной влагой. Он бросился назад, споткнулся, рухнул прямо в рыхлый снег, но тут же поднялся. Немецкие самолёты проносились прямо над ними: Ваня отчётливо слышал их смертельное визжание-гудение. Кто-то толкал его вперёд. Краем глаза заметил полковника Ригера — всклокоченного, без фуражки, в расстёгнутом кителе, из-под которого выглядывала тонкая белая майка, а в следующую секунду где-то совсем рядом ударил взрыв. В ушах упруго зазвенело, забряцало — словно лязг несмазанного металлического засова. Ваня повалился на живот, прикрывая голову обеими руками, вжался лицом в ледяную корку притоптанного снега. Свистели, грохотали, ухали снаряды, с хриплым рёвом-кашлем сыпались из чёрных самолётных брюх кровожадные бомбы. Где, где?.. Ничего не видно… только блескучий огонь, пламя, ржаво-красное, ненасытное… грохот, гром, надсадно-давящий скрежет, полувизг-полустон пикировщика — прямокрылой тени в небе… один, другой, третий. На спину сыплет горячей землёй, мелкими камешками, швыряет снегом. Понять бы, где рвётся, где ахает, бьёт тяжело и надрывно авиация… Время замедлилось. Ваня не знал, сколько пролежал вот так ничком, когда внезапно всё стихло. Он не двигался. Страх приминал к земле, нестерпимо больно жгло щёку. Из носа хлестала кровь, стекала на грязный лёд тягуче-тяжёлыми густыми каплями, впитывалась, растапливая его. Он поднял голову, вытер лицо рукавом, шмыгнул несколько раз. Во рту растёкся гадкий, пустой, железно-кислый привкус. Всё плыло и качалось перед глазами, не разберёшь — где земля, где небо. Набатом стучало в затылке. Торопливо, дрожащими пальцами ощупал-оглядел себя, глотая сгустками кровь. Нет, не зацепило, только так и льёт из носа ручьём — на льду расползалось бесформенное пятно. Оно казалось буро-чёрным, вязким, как мазут. Откуда-то появился Ригер. — Всё… ушли… гады… — тяжело выдыхал, будто отплёвывался он. — Скоты… Цел, курсант? Поспешно опустился рядом, взял за плечи, пристально-цепко осмотрел. Ваня сбросил с себя его руки и, шатаясь, принялся вставать. — Так точно… цел… Ригер вскинул глаза, воззрился прозорливо-проницательно, догадался: — Оглушило? — Не могу знать… никак нет… не… — заплетался, не слушался Ванин язык. — Не знаю… Комариный писк в голове превращался в колокольный звон. Тёмно-синяя мурманская ночь вернулась на свои позиции. Кружилась, плыла, мазалась кривыми брызгами-потёками. Ваня никак не мог понять, она это качается и крутится дурной, тошнотно-плавной каруселью или он. Зажмурился, прижал ладони к вискам. Подкатывала к горлу горькая, желчная рвота. Он кое-как добрёл до входа в школу, неуклюже уцепился за косяк. Резануло по пальцам, под ногтями — занозы — тут же заныло назойливой острой болью. Ваня провёл по лицу липкой ладонью и с изумлением уставился на окрасившуюся в красный цвет кожу. — Старшину убило! — завопил кто-то. Соколов был одним из тех, кто, как и Ваня, не успел добежать до бомбоубежища. И теперь он лежал посреди двора, раскинув в стороны короткие руки, нелепо подогнув правую ногу в наскоро намотанной портянке. Шея и воротник сплошь залиты кровью, стеклянный глаз холодно и безразлично глядит вверх, а на лице застыла жёстко-горькая полуулыбка — знал, видимо, в последние секунды понимал, что погибает.

***

Странная, тягуче-смазанная глухота прошла на четвёртый день. Ваня был единственным пострадавшим в налёте, если не считать Соколова. Похоронили старшину тут же, на территории школы, без гроба — по-военному. Вместо могильной плиты воткнули в мёрзлую землю кривой, скрученный верёвками крест из палок, положили на чёрный холмик каску. Чья это каска? Никто не знал. Взяли на складе у старшины — почти новую, без царапин и сколов. Ваня, снова и снова проглатывая комья тошноты, смотрел через окно медотделения на втором этаже, как курсанты кидают штыковыми лопатами оледенелый грунт. Прямоугольная яма зияла мрачно-пугающей потусторонней чернотой. — Оглушило ударной волной, — поставила диагноз костлявая докторица. — Не страшно. Пройдёт. Она сидела за своим массивным, обитым сукном столом, заваленным-заставленным разным медицинским хозяйством — металлическими лотками, скатками бинтов, ампулами и склянками. Взрослая, лет за сорок, худолицая, нескладная и чернобровая, медичка напоминала Ване какую-то лесную нечисть: длинные узловатые пальцы, пристально-колючий, холодный взгляд, широкая челюсть. Говорила она уверенно, быстро, по-мужски твёрдо и без эмоций, тонкие змеиные губы то растягивались в линию, то выпячивались вперёд. Выпуклый лоб с синеватыми прожилками закрывала чёрная, как воронье крыло, неровная чёлка, торчал вперёд узкий, несуразно-острый нос. «Баба Яга», — думал Ваня, хотя куда больше она походила на жилистую колхозную лошадь. Прежде они сталкивались всего лишь несколько раз: докторица предпочитала не покидать своего отделения, жила тут же, в соседнем помещении, куда вела нестандартно узкая дверка, занавешенная пожелтевшей простынёй. Звали медичку Татьяной Михайловной Битнич. Ваня знал только то, что она прибыла в их школу с фронта — вроде как воевала на передовой с самого начала войны, а потом её комиссовали по ранению. Ребята болтали, что была она и на финской. Куда её ранило, никто не знал, но ходила докторица и правда как-то угловато-неповоротливо, криво, косолапо припадая набок и подволакивая ногу. Каждый день она заставляла Ваню пить приторно-сладкую, как патока, тягучую микстурку, от которой почему-то несло гнилыми яблоками. Он морщился, глотая её, а Татьяна Михайловна сухо-профессионально кивала: — Поможет. — Только за это немцев всех перебью, — однажды сказал Ваня. Зло опрокинул в себя отвратительное лекарство, отдал обратно миниатюрную прозрачную чашечку. Битнич лишь ухмыльнулась и ушла в свою отгороженную простынёй подсобку. Её сухощавое морщинистое лицо никогда, казалось, не менялось. Даже когда улыбалась или хмурилась, она выглядела холодно-отстранённой, замкнутой в своих мыслях, в их тайной и горькой, никому не известной глубине. Несколько раз Ваня просыпался ночью от бьющей по темени боли, выбирался из кровати и, шатаясь, полз в медотделение. Татьяна Михайловна молча и быстро колола в вену какое-то лекарство, совала вонючую микстуру. Становилось легче. А потом, к окончанию учебного курса, прошло совсем — словно и не было ничего.