Привычка любить

Любовь – это совсем неплохо. Любовь ¬– это очень даже хорошо, когда ты знаешь, что твоему человеку ничего от тебя не надо, когда ты знаешь, что он любит тебя сильнее всех и никогда не позволит себе предать тебя, променять тебя, задеть тебя. Любовь – это, наверное, самое приятное чувство в мире, когда он обнимает тебя со спины, когда нежно шепчет на ушко, что ты самый красивый, самый нужный и самый желанный человечек в его жизни, и что нахрен ему сдались остальные, когда ты рядом. Любовь – это приятное ощущение свободы и легкости в груди, когда утром вы просыпаетесь в одной кровати, когда он пишет тебе целый день о том, что скучает, когда вечером он приносит тебе самый красивый букет, который нашел в цветочной лавке. Любовь – это то самое, что нужно каждому в своем сердце, чтобы жить лучше. Но…не у всех есть такая любовь. У Чонгука любовь – это порезы на венах, это слезы на глазах и ночи, когда он вслушивается в стоны своего любимого человека за стеной. Это боль, это отчаяние, это та шлюха, которая стонет чуть ли не весь дом, не стыдясь потом смотреть ни ему, ни остальным в глаза. Это Юнги, который улыбается ей, обнимает её и зарывается носом в мягкие волосы, что-то нашептывая на ухо и заставляя её смущенно краснеть. Это Юнги, для которого он, блять, ебаный друг, который не против, чтобы Мин таскал эту шваль в их квартиру и втрахивал в чертов матрас своей кровати почти каждую ночь. Чонгук понимает, что его любовь – это осознание того, что его человек…совсем не его, и ему хорошо без чувств Чона в своей жизни вместе с этой накрашенной сучкой, которая так сахарно хихикает по утрам над короткими шутками Мина. Чонгук, на самом деле, уже привык плакать каждую ночь, сжавшись в комок на кровати и спрятавши свое лицо в подушке. Привык быть сильным парнем днем, но совершенно беззащитным мальчиком ночью. Привык смотреть каждое гребанное утро на эту парочку и говорить, какие же они всё-таки милые вместе. Это, блять, нормально для него. Он знает, что нельзя заставить кого-то любить себя, знает, что он скорее сдохнет, чем посмеет прервать эти отношения, которые для Юнги слишком важные и нужные, знает, что лучше уйдет прочь, чем испортит старшему жизнь. Хотя, как он будет уходить – он не знает, потому что, черт возьми, он влюблен по самые ебучие гланды, а потому забыть уже просто не сможет. Но он знает, что в нем хватит сил это скрывать и дальше, потому что жизнь научила его быть ебнутым героем, который помогает остальным и плюет на внутреннюю боль, которая потом его уничтожит до пепла. Но герои ведь не задумываются, будет ли им потом плохо, когда силы иссякнут и они просто начнут медленно сдыхать от переполняющих сердце эмоций, правда? И Чонгук старается не думать, глотая стоны и крики, что рвутся из груди, когда эта тварь кричит о том, что любит Юнги. И тот отвечает, что тоже. Тоже, блять, любит эту суку, которая своим появлением испортила в жизни Чонгука всё, без преувеличений. Но кого это, блять, волнует, когда эти двое закрываются в своем маленьком мире, а Чонгук всё так же сидит на кровати и беззвучно рыдает, вслушиваясь в капли дождя за стеклом? Лучше бы они его смыли нахуй из этого мира, где теперь всё пропитано ебаной ложью и болью. И кто бы спас Чонгука от этого дерьма? Юнги бросила девушка. Эта шваль наконец-то ушла из их гребанной жизни, Чонгук должен быть невъебически рад этому, но, глядя на то, как старший убивается по своей любви – он со скрежетом в зубах готов вернуть всё так, как было раньше. С порезами на руках, слезами по ночам и стонами за тонкой стеной, что разделяет их с Юнги спальни. Он возвращается домой готовый увидеть пьяного и злого Мина, который будет ему твердить о том, как несправедливо обошлась с ним жизнь, как же его это всё заебало, а потом бить Чонгука до полусмерти, выражая на худом теле свою боль. Чонгук готов потом, плача, сидеть на бортике ванной и стирать кровь со своего тела, но, блять, радоваться, потому что старшему от этого, вроде как, лучше. Он будет сидеть там до тех пор, пока не услышит сопение с дивана, а потом, не спеша, тихо проберётся в свою комнату, в который наплевав на ужин, которого ждет с самого завтрака. А потом снова плакать. Плакать, пока не упадет на кровать абсолютно выжатый и не имеющий возможности здраво мыслить дальше. Потому что, блять, привычка. Он возвращается в который раз, тихо прикрывая за собой и готовый услышать пьяный возглас Юнги с дивана в гостиной, но слышит лишь тихо играющую музыку. Он осторожно раздевается и направляется в гостиную, надеясь, что с Юнги всё хорошо. И облегченно вздыхает, когда видит его мирно работающим за ноутбуком. Юнги поднимает голову сразу, как только нога Чонгука переступает порог и, вроде бы, хочет улыбнуться, но лишь испуганно смотрит на лицо младшего, который вспоминает, что со вчера у него появились разбитая губа и рубцы на скуле. – Это с кем это ты так? – спрашивает старший, поднимаясь со своего места и подходя к Чонгуку, осматривая свои следы. Чонгук понимает, что он ничего не помнит, понимает, что лучше соврать и сказать, что со знакомым, но почему-то тихо спрашивает: – А ты не помнишь? Не помнишь, как вчера швырял в меня стекло, хен? Не помнишь, как 2 недели подряд бил без разбору по всему телу, оставляя синяки и гематомы? Ты этого, блять, не помнишь? – он срывается на крик, не понимая откуда взялась эта гребанная влага на глазах, которая в следующее мгновение стекает по щекам вниз. Он устал. Устал скрывать это дерьмо, черт подери. Чонгук смеется. Смеется так едко, так отчаянно, так озлобленно, глядя, как растерянно смотрит на него Юнги – "Долбанный алкаш" думает младший, не переставая захлебываться истерикой. Нет. Он не помнит. Ни единого момента за последние две недели, ни единого удара, которым он наградил Чонгука. Такая себе, блять, награда – считает Чон, чувствуя, как огромный ком подходит к глотке. – Как же ты меня заебал, Юнги, – надрывно выдыхает он, прекращая смеяться, – как же ты мне, блять, надоел со своими недо-проблемами. Ты думаешь, это – боль? Ты серьезно думаешь, что это всё несправедливо? Я не люблю клянчить, не люблю себя жалеть и еще больше не люблю, когда тебе больно, но, сука, Юнги. Ты этого заслужил, как никто другой. Неужели это было так забавно, трахать её под мои слезы? Неужели тебе нравилось отводить взгляды, когда ты ими натыкался на мои порезанные вены? Неужели, блять, ты был настолько слепым из-за этой швали, что не видел, как сильно я, блять, тебя люблю? Ты считаешь, что ей лучше вернуться? А ты хотя бы до конца понимаешь, в каком виде ты её застал? Её трахали трое парней, блять. И ты еще смеешь плакать за ней? Плакать перед моими глазами, когда я не смел ебаный год прервать твое счастье вместе с этой стервой, рыдая в сраную подушку, которая нихрена не заглушала мою боль? Да неужели ты такая тварь, Юнги? Хотя знаешь – плевать, но вот, что. Заруби себе на носу – еще раз я услышу хотя бы один вздох по этой девке – уйду нахуй и сброшусь с ебаного моста. Ты прекрасно понимаешь, что мне не составит особого труда это сделать. И Чонгук уходит из гостиной, пытаясь не смотреть на Юнги вообще – он слишком зол для того, чтобы разговаривать с ним сейчас. Чонгук опять не спит до самого утра, это уже нормально для его организма – два часа беспокойного сна в сутки. По сути, его это вообще не волнует. В конце концов – какая теперь разница, как жить, в каком состоянии быть? Чонгуку кажется, что, черт, это именно тот конец их отношений, который был очевиден с самого начала – сейчас Юнги скажет насколько Чон ему отвратителен, может еще и ударит за вчерашнее обращение к себе, а потом он, Чонгук, смело пойдет на ебанный мост, глотая ком обиды, перемешанный со слезами. И как бы это ни было печально – Чонгуку не жаль. Просто…обидно, что ли? Что то, чего он так желал всем сердцем – просто потеряет всякий смысл, что его слезы окажутся зря пролитыми, что все те ночи, которые он проводил в гордом одиночестве будут напрасными. Но зато Юнги…ему же будет проще без него? Без осознания того, что человек, которого он 3 года считал своим близким другом, которому доверял абсолютно всё – вот он, наивно влюбленный 19-летний мальчишка, который за один вечер доказал, что верить ему, блять, ни в коем случае нельзя. И пусть первое время старшему будет сложно перебороть непонятное чувство утраты, но у него есть НамДжун, у него есть Хосок и Джин – они же помогут, с ними он обо всем забудет очень быстро. И для него всё будет, как раньше, до того, как в его жизни появился такой идиот, вроде Чон Чонгука, который не смог сдержать подростковые гормоны и влюбился в лучшего друга всего за один поцелуй между ним и той девкой. А потом понял, что вернуться в былое состояние никак нельзя. И пожалел об этом миллион раз, проклиная любовь по ночам в подушку и исцарапывая руки затупленным ножом прямо на кухне, когда Мина не было дома. И такого конца Чонгук искренне желает Юнги, потому что тот слишком много натерпелся. И пусть эти слова – полная ложь, но Чонгук будет защищать его даже перед собой до самой смерти. Это, черт возьми, привычка. Привычка – вставать по утрам идти готовить завтрак. Она активная только последние 2 недели, когда Мин нуждался в чьей-то поддержке, а потому Чонгук брал на себя все обязанности, медленно забывая о себе и полностью отдаваясь Юнги. Наверное, это помогало старшему, и Чонгуку правда приятно это осознавать, стоя у столешницы и нарезая овощи и мясо. На плите стоит сковородка, которая медленно нагревается, заставляя масло на ней злобно шипеть. Такое утро стало для него привычным, несколько любимым, но сегодня оно…немного тревожное, наверное. Он не улыбается печально, не давит внутри боль от саднящих ран – он тихо плачет, время от времени утирая слезы краем фартука. Все кажется настолько нереальным, болезненным, будто он наконец-то столкнулся с настоящим, начал понимать, что Юнги с ним сделал – сломал и внутри, и снаружи. И от этого больно. Больно, блять, настолько, что Чонгук готов прямо сейчас закричать и вонзить чертов нож себе в глотку, лишь никто этого не услышал. Он снова немного задумывается, что будет дальше, пока не слышит знакомый скрип двери, ведущей в спальню Юнги – проснулся. Чонгук замирает на месте, плотно закрывая глаза и переставая дышать, не то, то плакать. Сил на звуки просто нет, что-то внутри него ломается, заставляя все чувства затихнуть, исчезнуть из сердца на пару мгновений. Чонгук понял, что это первый раз, когда он боится встретиться с Юнги, посмотреть ему в глаза и просто с ним заговорить, как раньше. Он понимает, что больше ничего не скрывает его чувств, и это чертов конец его жизни. Он слышит шаги, слышит хлопок двери в ванную – он совсем тихий, немного неуверенный, и Чонгуку становится в сто раз страшнее, чем секунду назад. Он шумно выдыхает, чувствуя подступившие вновь слезы на глазах – в груди неизбежность и непонятное жжение, заставляющее чуть-чуть сжаться. Он не двигается, будто покорно ждет, что же будет дальше, пусть и догадывается, примерно. Снова слышится хлопок двери – парень вздрагивает и открывает глаза. Шаги приближаются к кухне и замирают у самого порога. – Чонгук? У него нету сил отвечать, лишь кивает головой, показывая, что он готов слушать Мина прямо сейчас. – Повернись ко мне, Чонгук. Едва может отрицательно мотнуть головой, со стуком роняя нож на стол – тело пробивает крупной дрожью, наверняка, слишком заметной даже для невнимательного взгляда. – Чонгук…повернись ко мне, пожалуйста. Мотает головой намного сильнее, сжимая в руках край своей футболки и закусывая разбитую губу. Ему страшно, больно, обидно, мерзко – он не может понять, какое именно чувство его охватывает в этот самый момент. – Чонгук~и…повернись. И Чонгук поворачивается, потому что понимает – другого выхода больше нет, лучше сейчас смотреть на Мина, чтобы запомнить черты его лица, углы такого родного, но в то же время совсем чужого, тела. Запомнить так, чтобы Юнги мерещился перед глазами до самой смерти, которая, кажется, теперь уже совсем неизбежна. И он смотрит. Смотрит так долго, так внимательно, пробираясь глазами под ткань рубашки и запоминая в старшем абсолютно всё – от растрепанных волос до маленьких родинок на его шее. Наверное, на его глазах снова слезы, потому что силуэт Мина становится размытым и немного сероватым. Чонгук закрывает лицо руками, опуская голову и почти беззвучно всхлипывая – он стоит перед Юнги совсем беззащитный, не имеющий возможности убежать прочь и просто забыть всё, как страшный сон. А забыть хочется так сильно, что он готов отдать всё, что имеет ради этого, но разве его кто-то сможет спасти? Разве кому-то под силу исполнить его самое дорогое желание? Просто перестать чувствовать боль каждый день, каждый час, каждую секунду, которая заполнена только одним человеком – Мин Юнги. Но он всё так же задыхается, стоя перед старшим и пытаясь не смотреть на него, потому что…потому что так только больнее, обиднее, страшнее. Почему-то, единственное, о чем он сейчас молится, так это просто исчезнуть и всё – он не думает, что мир несправедлив, слишком жесток с ним, ужаснее, чем у остальных. Чонгук понимает, что не так страшно любить влюбленного человека, как человека, который попросту не сможет принять твои чувства. Ни в каком виде. И Чонгук плачет громче, упираясь худыми бедрами в столешницу позади себя. Вроде бы, именно так должна закончиться эта история? Чонгук чувствует крепкую хватку старшего, вроде бы это называется объятия? Но он совершенно ничего не разбирает, прижимаясь к чужой груди сильнее и забывая, как это – дышать. Дышать рядом с Юнги, с человеком, которого он любит больше жизни, который сейчас прерывает его плохой конец и направляет историю в совсем другом направлении – направлении, которого в планах Чонгука никогда не было. И казалось, что не будет. Однако вот он, Юнги, крепко обнимающий его и успокаивающе поглаживающий младшего по непослушным волосам, которые растрепались в разные стороны, создавая уютный вид этому несносному мальчишке. Чонгук чувствует, как внутри всё начинает гореть от переизбытка чувств, хочется умереть прямо сейчас, пока они не исчезли из его сердца. – Хен…что это? Что со мной происходит? – громко плачет он, скрещивая руки за спиной старшего и пряча лицо в его груди, ощущая родной запах, который мечтал вдыхать так, как сейчас, каждое утро, когда смотрел на то, как это делала та дура. Ему кажется, что она потеряла слишком многое, так подло поступив с Юнги, потому что вряд ли кто-то еще может так поддерживать, как Мин – так искренне, совсем без слов, просто своим присутствием рядом. – Всё хорошо, малыш, – шепчет старший в ответ, поглаживая плачущего парня по голове, – всё будет хорошо. Я буду рядом, слышишь? – Зачем оно тебе? Ты же никогда не любил меня, – Чон задыхается на последней фразе, – если ты стараешься не делать мне больно, то просто перестань. Мне же будет больнее, рано или поздно, правда откроется. Тем более, если это любовь. Пожалуйста, не надо, хен. Не надо всего этого – я пойму, если ты сейчас скажешь, что это всё – ненастоящее, пусть и будет больно, но не так, когда я привыкну к твоей заботе обо мне. Лучше я буду знать, что ты искренне любишь кого-то другого, чем страдаешь из-за страха разбить меня. Я не разобьюсь, хен. Я привык. – Конечно ты не разобьешься, Чонгук. Ты уже разбит. И если бы то, что я говорю, было ложью – я бы не стоял перед тобой. Я бы не думал о тебе всю ночь, не хотел сломать себе ребра за то, что сделал с тобой. Я клянусь, что подарю тебе миллион поцелуев за каждый синяк, рану, что я на тебе оставил. Я подарю тебе всего себя, вместо тех милых слов, которые ты ждал от меня, пусть и понимал, что я далек от чувств к тебе. Я разобью сердце себе, если так надо для того, чтобы восстановить твое. От любой привычки можно избавиться – и я приложу максимально усилий к тому, что избавить тебя от этой. Ты будешь счастлив, Чонгук, слышишь меня? Счастлив, – Чонгук медленно тает в руках старшего, ощущая, что ноги совсем перестают держать его – та слабость за все бессонные ночи и дни навалилась на него слишком резко, чтобы он устоял на месте еще минуту. Но Юнги его ловит. Ловит, прижимая к себе и закидывая руки Чона себе за шею – он поднимает младшего, будто тот ничего не весит и спокойно относит в свою спальню, что-то тихо напевая. Чонгук думает, что пение – один из многих талантов этого парня, который самый лучший для него, несмотря на то, сколько боли он принес в его жизнь. Еще Чон замечает, что кровать Мина намного мягче, теплее, пропитанная чужой любовью и лаской… Он вскакивает с кровати слишком резко, падая на пол и отползая в сторону – в голове начинает нещадно гудеть, перед глазами мелькают те сцены, где Юнги брал ту шваль на этой самой кровати, как он обнимал её после и засыпал в её руках, когда сам Чонгук сидел там, за тонкой стеной, и беззвучно выл от боли по всему телу. Боль снова возвращается к нему. – Чонгук? Что случилось? – Юнги садится перед ним, пересаживая младшего на свои колени и медленно его укачивая, – что не так? – Я просто вспомнил…представил, как ты и…, и она…здесь, на этой кровати – я до сих ощущаю тот приторный запах её мерзких духов, который впитался в твою подушку. Я не хочу…Я не хочу этого чувствовать! – тихо вскрикивает он, тут же закрывая рот руками и давясь плачем. Юнги смотрит на него растерянно и пристыженно, но всё равно крепче прижимает к себе, думая, что же ему делать в этой ситуации – у него в комнате действительно всё слишком напоминает про отношения между ним и Юной, в комнате Чона – тот холод, который преследовал сердце Чонгука ночь за ночью. – Малыш…что же нам делать, ммм? Хен совсем запутался, – шепчет Юнги задумчиво, и Чонгук ощущает внутри, как сильно старший напрягается – Чон тоже не знает, что им делать. На руках у Мина уютно, удобно, хорошо, но…он не может позволить себе мешать старшему целый день тем, что он просто слишком устал и хочет спать на руках у любимого человека. Он шмыгает носом, пытаясь не закрывать тяжелых век, однако это выходит немного плохо и Чонгук чувствует, как медленно, но верно, засыпает в таком положении. На грани сознания он слышит восторженный вздох Юнги, а потом проваливается в темноту, которая сегодня очень приятная для него. Чонгук медленно открывает глаза, чувствуя пробирающийся холод под его футболку – перед глазами мелькают стены собственной комнаты. Неужели это был просто сон? Чонгук подскакивает на своей кровати, морщась от головной боли, которая бьет по вискам – этого же не может быть. На улице снова солнце, такое же яркое, как пару недель назад – по прогнозам должно было быть пасмурно до конца апреля. Чон слышит с кухни заливистый смех, отдаленно похожий на мерзкое хихиканье той твари. Он мотает головой, потому что это не может быть правдой – Юнги расстался с ней, вчера он обнимал его и говорил, как сильно любит, как хочет быть рядом, и что ему очень жаль, что Чонгук терпел столько боли из-за его глупости. Это не могло быть простым сном. Он находит в себе силы выбежать из комнаты прямо на кухню, замирая у самого порога – вот он Юнги, сидящий рядом с Юной и обнимающий её так ласково и нежно, вроде бы между ними ничего не происходило. Он смотрит на Чонгука немного удивленно и желает ему доброго утра, не убирая рук с талии смеющейся девушки – Чонгук чувствует, как начинает медленно задыхаться, глядя на них. Это же давно закончилось, так не может быть. Какая-то злая шутка над ним, дурацкий сон, что угодно, но не реальность там, где его самый любимый хен снова вместе с этой тварью. – Нет, хен, нет… – шепчет он, подбегая к окну и тихо вскрикивая – вот она реальность в виде нерастаявшего мартовского снега, только открытой булочной под их домом и этой гребанной влюбленной парочкой на кухне. Чонгук медленно пятится от окна, бросая взгляд на Мина и мягко улыбаясь – наверное, последняя улыбка в его жизни, потому что он срывается с места, прямо в домашней футболке и шортах летит на улицу, после через парк, дороги и переулки. Он бежит неизвестно куда, едва успевая уклоняться от столкновения с людьми, идущих ему на встречу – ему страшно, снова больно и невероятно обидно за то, что он повелся на такой бред. Лишь спустя 10 минут бега он понимает, куда его ведут ноги, но он не спешит их останавливать, ведь так, наверное, будет намного лучше. Ему давно не хватало смелости этого сделать, но теперь, когда жизнь потеряла всякий смысл, Чон думает – а почему нет? Этот мост старый, потрепанный годами, но он чертовски высок – то, что Чонгуку надо в данный момент. На нем немного машин, людей нету. Вообще. Его никто не остановит, кроме себя, но только, если это внутреннее "я" вовремя осознает, что же он творит. Парню кажется, что нет, не осознает. Не сегодня, не сейчас, когда в груди всё болезненно сжимается и рвется на части. Чонгуку кажется, что уставшее сердце готово на всё, лишь бы избежать этой путаницы, перемешанной с болью и отчаянием. Чонгук смотрит вниз, прямо на гору острых камней, что раскинулись под мостом – он не знает, когда они появились там, для чего их туда завезли, но считает, что они ему очень нужны. Только в данный момент. Голова пульсирует от боли, внутри всё снова сжимается, но это скорее от непривычки к такой высоте, потому что Чон смотрит прямо вниз, туда, где скоро закончится его жизнь, а взамен придет смерть – такая долгожданная, совсем не страшная, а…понимающая, родная и сочувственная. Чонгук чувствует её мягкую улыбку, слышит её ласковый шепот о том, что он уже достаточно натерпелся и тот момент, когда она раскроет для него свои объятия – вот он, прямо здесь и сейчас. Чонгук чувствует, как земля под ногами растворяется, чувствует холодный ветер на своей коже и необъяснимую легкость во всем теле – почему-то перед глазами всплывает образ Юнги, его улыбка, его смех и его ласковое "малой". Чонгук чувствует на себе его разбитый взгляд, чувствует, как вопрос старшего впивается в его кожу – зачем? Чувствует, как внутри всё начинает гореть от стыда, и он понимает, что не готов его бросать, не готов от него так далеко уходить. Без возможности вернуться. Чонгук понимает, что что-то идет не так. Что он не хочет падать в объятия смерти. Но за две секунды до его столкновения с землей, он думает, что это просто из-за его привычки быть рядом с Мином и любить его. Но всё равно, в последний миг его жизни, единственное, что он выкрикивает, это: – Я люблю тебя, Мин Юнги. И вроде бы так должны умирать ебанные герои с безответной любовью. Вот только никакой Чонгук не герой. Он не смог просто разлюбить, даже для собственного спасение – глупец, не более. Чонгук снова слышит, как что-то бьет по ушам – будто бы его кто-то зовет, трясет и крепко прижимает к себе. Он испуганно открывает глаза, врезаясь в яркий свет лампочки из их гостиной – он видит Юнги, сидящего рядом с собой и нервно поглаживающего его запястья. – Чонгук~и? Ты в порядке? Ты не хотел просыпаться и плакал во сне, – Чонгук ошарашено давится воздухом, всматриваясь в тревожное лицо старшего – он выглядит напуганным не на шутку, в его руках пустой стакан, и только сейчас парень замечает, что с его волос понемногу стекают редкие прохладные, капли воды, переходя на позвоночник и протекая вниз, к пояснице. – Какое сегодня число, хен? – Сегодня? 24 апреля, а что, солнышко? – Чонгук замирает, когда слышит ласковое обращение к себе – сон? А это? Это – не сон? – Я же не сплю, хен? Это же не очередная выдумка моей фантазии? Ты же со мной? И нету никакой Юны, никакого моста и никакой груды камней, об которую я могу разбиться? – Мин резко вдыхает, поднимая глаза на младшего – в них читается страх, тревога и что-то нежное…заботливое. Чонгук не успевает заметить, когда его крепко обхватывают руками и прижимают к груди, заставляя почти исчезнуть в таких крепких объятиях. Чонгук не успевает заметить, но успевает почувствовать то тепло, которое исходит от Мина и холит его своими нежными прикосновениями к коже. – Хен, – тихо всхлипывает он, – хен, скажи, что я не сплю сейчас, и ты…ты на самом деле существуешь – любящий меня, обнимающий после страшного сна и успокаивающий своими объятиями. Скажи, что я не проснусь один снова. – Никогда, малыш. Ты больше никогда не будешь просыпаться один по утрам и мерзнуть от холода. Я обещаю, что всегда буду рядом, даже когда мы будем в ссоре, я буду греть тебя всем теплом, что есть в моем сердце и теле. Только не плачь больше, прошу, – Чонгук чувствует, как старший вздрагивает всем телом, но не отпускает его, будто бы пытаясь слиться с ним в одно целое. И Чонгук уверен, что он готов отдать всё ради этого чувства душевного уединения с любимым человеком после всего того ужасного, что он пережил. Чонгук думает, что когда-нибудь он забудет, что с ним было до этого момента – может не сразу, придется многое пройти, чтобы потом вспоминать всё с беззаботной улыбкой и без единой грустной мысли. И Чонгук готов попробовать всё это пройти вместе с Юнги.

***

Чонгук спокойно мешал тесто на пирог для завтрака, как услышал звонок в дверь – Юнги сейчас спит, а значит открывать дверь придется ему. Он тяжело вздыхает, вытирая руки о полотенце и направляясь в прихожую, а потом уже к двери. Щелкает замок, дергается ручка двери и та открывается, заставляя Чонгука удивленно замереть на месте. – Юна? Что ты здесь забыла? – грубо выдает он, скрещивая руки на груди и наблюдая, как девушка опускает голову, – ну? Мне стоит закрыть дверь и подождать, или ты всё-таки скажешь, на кой черт сюда приперлась? – Я бы хотела увидеть Юнги, – уверенно выдыхает она, поднимая взгляд на Чонгука, – он дома? – Он спит, – кивает головой Чонгук, – как же тебе не стыдно сейчас здесь стоять после того, в каком виде он тебя застал. Неужели у тебя нету даже капли самоуважения или простого стыда, чтобы просто забыть дорогу в эту квартиру? Ты даже не представляешь, какую боль ты ему причинила – я не позволю тебе влезть в наши отношения. – Так вы вместе? – тихо спрашивает Юна и получает утвердительный кивок, – тогда я хочу поздравить тебя с твоим успехом – ты так долго к этому шел, что я просто поражалась твоей выдержке. Ты так горько плакал ночами, твою грустную улыбку можно было наблюдать вечность. Не боишься, что он тебя использует? – Он – не ты и не имеет привычки пользоваться людьми, как игрушками, – шипит Чонгук ей в лицо, чувствуя, как кровь начинает медленно закипать в его венах, – а теперь будь добра – свали отсюда и не порть нам утро. – Я уйду, – кивает девушка, – но прежде позволь задать тебе пару вопросов, ответы на которые мне совершенно не нужны, однако наверняка станут крайне интересными для тебя. Как ты думаешь, после того, что случилось между нами – он будет доверять тебе так же, как раньше? Зная, что даже самый любимый человек может предать? Ты вообще задумывался, как он стал геем за пару дней, если так сильно убивался по мне? И в конце концов, ты уверен, что сейчас он тебе не врет? Может он просто пытается скрыться от проблем и боли за вашими отношениями? Подумай над этим. Чонгуку очень хочется кричать, потому что вопросы этой суки совершенно не вылетают из его головы целое утро – он отвлекается только тогда, как чувствует объятия Юнги со спины. Становится так тепло и хорошо, что абсолютно все мысли пропадают из его головы, отдавая контроль над Чоном – Мину. – Доброе утро, малыш, – шепчет Юнги, обводя языком ушко младшего, – как спалось? – Хорошо, до утра, – выдыхает Чонгук. – Что не так, малыш? Кто тебя обидел? – Юна приходила. Сначала просила тебя, а потом мы с ней…так сказать, поговорили. Чонгук чувствует, как напрягаются мышцы Мина, как хватка его рук на боках немного усиливается, а дыхание становится чуть замедленным: – Что она тебе сказала? Только скажи мне правду, Чонгук. Всё, что она тебе сказала за всё время, которое я был с ней, и что было сегодня. – До сегодняшнего утра мы с ней вообще не разговаривали без тебя, – отвечает младший, опуская голову, – а сегодня она пришла, потребовала разговора с тобой, но ты спал, а потому я сказал, чтобы она убиралась. Она глумилась над тем, что я плакал ночами за стеной, прожигал вас взглядом по утрам…она сказала, что ты можешь просто пользоваться моими чувствами, отвлекаться от одиночества и боли нашими отношениями и просто не доверять мне, а лишь выжимать меня до конца, пока не надоест. Она на корню срезала мое хорошее настроение, мои мысли и гребанное счастье, которое появилось в груди впервые за целый год. Она сделала мне так больно, Юнги. – Так не позволяй ей делать себе больно, Чонгук, – шепчет Мин, – ты же был таким сильным мальчиком, Гуки. Почему же сдаешься сейчас? – Потому что я хочу почувствовать себя слабым, – честно отвечает Чонгук, – я хочу почувствовать себя слабым, защищенным, любимым. Я хочу простой ласки и заботы, хоть самую малость, потому что должно же быть какое-то утешение после всего этого дерьма, Юнги. Неужели я не заслуживаю совсем немного слабости? Всего пару дней, хен, пожалуйста. Дай мне свыкнуться с этим всем. Чонгук с болью в глазах смотрел на Мина, пытаясь прочесть хотя бы одну эмоцию в его взгляде, однако тот был непроницаем, будто старший усердно обдумывал, какие чувства сейчас стоит проявить. Он смотрит на Чонгука так с минуту, а потом резко прижимает его бедра к столешнице и склоняется над ним: – Ты заслуживаешь куда большего, Чонгук. И я стараюсь тебе дать это, но пойми – я не могу так быстро перестроиться, тем более, я никогда не состоял в отношениях с парнем. Для меня всё тоже впервые, так что не вини меня и потерпи еще совсем немного, ладно? Самую малость, чтобы я смог полностью осознать, чего хочу от себя и от наших отношений, придумать, как я могу исправить то, что натворил. – Тебе ничего не надо менять, хен, – шепчет Чонгук, влюбленно заглядывая ему в глаза и ласково улыбаясь, – ты ничего не знал. Ты не виноват, Юнги. Мин как-то завороженно смотрит на него, убирая небольшую прядку за заалевшее ушко и тихо смеясь. Он прижимает Чонгук к своей груди и раскачивая его из стороны в сторону. Он нашептывает о том, какой же Чон сильный мальчик, что все его страдания обязательно вернуться к нему любовью и простым счастьем, о котором он, сквозь жгучие слезы, молился одинокими ночами. И Чонгук ему верит. Потому что это – привычка, блять.