в память о ни о ком

После миллиона увиденных вероятностей у Стивена в голове четкий, продуманный план событий – это как хирургическая операция, только оперируешь самого родного в мире человека, и так страшно сбиться. Стивен говорит правду – другого пути не было, верь мне, но Тони Старк – упрямый и гениальный, он всегда найдет другой путь. Стивен возвращается из камня души, похожего на долгий, тяжелый сон, на десятилетнюю кому, когда, очнувшись, чувствуешь на плечах каждый потерянный день. Стивен возвращается, и реальность встречает его криком. Закладывает уши, ввинчивается в черепную коробку, парализует – все настолько неправильно, что хочется сбежать назад, хочется вывернуть себя наизнанку от жуткой неестественности, а непоправимость смотрит прямо в глаза и улыбается самой несчастной из всех улыбок. Стивен силой заставляет себя потянуться магией к разорванным нитям мироздания, чтобы понять. Он колеблется, он не хочет знать ответ – ответ будет его эшафотом и гильотиной, палачом и казнью. Ответ, в конце концов, такой очевидный и невозможный – Тони. Остальные еще не поняли, у всех – общий, растерянный взгляд, они победили, но почему-то никто не рад. А потом рядом с ним Питер Паркер падает на колени, прижимая к груди судорожно сжатые кулаки, и захлебывается рыданием – по-детски страшно и горько, Стивен отдал бы жизнь, чтобы никогда не видеть этого. Стивен смотрит на чужие лица, на обтрепанный, вновь полуразрушенный Нью-Йорк – все неизменно сходится в Нью-Йорке – и один из всех, словно проклятый, словно опальный, понимает, что по-настоящему случилось. Магия извиняется и рвется вокруг, вселенная безучастно зашивает трещину, принимает чужую жертву без всякого интереса, стирает чужую жизнь невнимательным мазком. Как будто ее никогда не было. Стивен не чувствует боли, только смертельную усталость и последнюю, горькую насмешку – Тони посмеялся над ними беззлобно и легко, Тони никогда не было, нет и не будет, и он сам, наверное, искренне рад такому концу. В первые несколько дней ничего не происходит, кроме чьих-то слез – открытых или заштопанных в груди – кроме пустоты и непонимания, дикого отказа принять и смириться. Но все, все это – под вуалью растерянности и удивления, все это блекнет чудовищно быстро, тихо, уходит сквозь пальцы водой – люди даже не понимают, что происходит. Не все, по крайней мере. - Объясни, – Стив Роджерс как никогда похож на солдата, с последним патроном, с последней гранатой на двоих – и врагу, и себе по осколку в горло, только бы успеть. Стив Роджерс сломан. Но Стрэндж знает, что это пройдет, что он забудет причину своего отчаяния, забудет само отчаяние, и останется лишь смутное, смешное недоумение – разве мне было когда-то больно? - Он не умер, Капитан, – Стивен ничего не в силах поделать со своим голосом, у Стивена нет ни капли сочувствия, ни капли жалости – ни для кого в целом мире. – Простой смерти бы не хватило, чтобы уравновесить смерти миллионов. Тони, – именем захлебываешься, имя исчезает, только сорвавшись с губ, – отдал свою жизнь, все сделанное и несделанное, все, что было и могло бы быть. Он стер свое существование. Его вещи, его изобретения, его слова, воспоминания о нем – все это уже медленно пропадает. Через неделю или месяц – неважно, мы не то что не вспомним его имя, мы даже не попытаемся, мы просто… не заметим. Страшную, зияющую пустоту за спиной – мы оглянемся и не заметим. - Нет, – Роджерс смотрит в одну точку мертвым, безумным взглядом. – Нет. Нет, нет, нет, нет, нет – Стивен знает эту молитву. Она бесполезна. У Стивена есть шанс – призрачный, выдуманный шанс, он хватается за него с одержимостью сумасшедшего и вместе с тем – он вовсе не сошел с ума, у него внутри больше ничего не кричит. У него внутри ослепительно светло и чисто от боли, хотя горечь тяжелой цепью висит на горле, но – он может с ней жить. Он может жить – если он будет помнить. И Стивен наивно надеется, что он будет, потому что он привык играть со временем против правил, привык, что вселенная для него – без границ и рамок, он тоже частично выброшен за ее пределы, может быть, он – не забудет. Ему нельзя забыть. Он приходит на базу Мстителей. Пятница молчит – ей незачем было задерживаться здесь. Стивен даже завидует немного: должно быть, она сама оборвала эту нить, автоматически уничтожив систему. Ей не придется – сбоить, теряя настройки, повторять несуществующие коды и шифры, умирать, как умирают старики с синдромом Альцгеймера. Пятница молчит, и никто больше не замечает этого. Только Питер несколько раз смотрит красными, воспаленными глазами на потолок, словно ждет чего-то – и сам не знает, чего. Пятницы тоже никогда не было. Никто не заходит в лабораторию, потому что она – пока еще лаборатория Тони. Скоро будет – просто лабораторией, или спортзалом, или медицинским крылом, или никуда не ведущей дверью, как в фильмах ужасов. Стивен замечает пустое пространство, пропадающие детали, потерявшиеся отвертки, этот странный и страшный беспорядок – будто от живого человека отрывали по кусочку то здесь, то там, и теперь даже не сразу понимаешь, что перед тобой человек, что это место – дом Тони Старка. Его отвлекает жалкий, дребезжащий звук – груда металла разъезжает между столов, Стивен узнает Дубину, которого никогда раньше не встречал – просто в одном из миллионов будущих Тони успел обмолвиться ему о своих любимых роботах, вскользь, в шутку, Стивен не мог подумать, что эти слова станут ему так дороги. Ему теперь дороги все слова – глупые, обидные, отчаянные – сказанные Тони. Ему надо помнить каждое. - Эй, – робот останавливается, задумчиво поворачивает в его сторону единственный глаз-камеру, жужжит механизмами, спрашивает, спрашивает, спрашивает. – Ты не хочешь его забывать, да? Ты не хочешь уходить, потому что пока еще помнишь его, помнишь, как тебя собирали его руки, помнишь, как пальцы вбивали программный код в клавиатуру, помнишь его восторг и смех. - Мне нужна твоя помощь. Старые записи ведь еще не стерлись? Дубина уже наполовину сломанный, но понимает смысл, подъезжая к одному из столов, тыкая механической рукой и не попадая в крошечную кнопку. Стивен аккуратно отстраняет его и нажимает сам – в воздухе вспыхивает экран, пароли к нему больше не понадобятся – их ведь никто никогда не ставил – но архив до сих пор работает, и Стивен находит десятки видеозаписей, методично сделанных Пятницей или Джарвисом, в шутку названных Тони. Стивен смотрит их всю ночь, улыбка не слетает с губ. Он почти чувствует знакомое, такое особенное, единственное во вселенной присутствие, этот смех – в последний раз звучит вслух, этот голос – Стивен продолжает улыбаться, хотя зрение смазывается от слез, когда он понимает, что едва не забыл этот голос. Он смотрит повторы снова, и снова, и снова. Ему нельзя забывать – это хуже, чем умереть, хуже, чем убить. Дубина неподвижно стоит рядом и больше не жалуется. Неотрывно слушает все то же: - Не наводи на меня этот огнетушитель так, будто я вот-вот вспыхну! - На полметра от центра, Дубина! - Джарвис, у нас обледенение! Открой закрылки! Джарвис? - Знаешь что, добавь-ка немного красного. Тони там – буквально – на десять лет моложе, еще в восторге от своего костюма, еще не успел влететь на полной скорости в не по человеческим меркам скроенный образ героя, или это просто – улыбка достаточно широкая, чтобы спрятать под ней все. Тони смеется и делает, делает, делает – костюмы, машины, глупости, спасение мира, отношения, дружбу, так много жизни – и от этого ничего, ничего не останется. Стивен кричит без единого звука. Такое у них получается – странное, вывернутое знакомство наоборот. Стивен встречает его четырнадцать миллионов раз, каждый раз – не меньше двух часов, в сумме – двадцать восемь миллионов часов, один миллион сто шестьдесят семь тысяч дней, три тысячи сто девяносто семь лет. Три тысячи сто девяносто семь лет в ускоренном режиме, пересматривая один и тот же повтор. Ему не хватило этого – поэтому теперь он смотрит все эти записи, все интервью, читает все статьи и заметки, собственные немногочисленные записи Тони, чью-то биографию, где о нем упоминали. Стивен учит его жизнь наизусть, у Стивена такое жуткое чувство в груди – как будто там вечно голодная черная дыра, что бы ты ни бросал туда, она становится только больше и голодней. Стивен не пытается разобраться в себе, оправдать ураган внутри, Стивен мог бы сказать, что любит этого человека – но слова будут приговором, поэтому он не обсуждает сам с собой ни эту нежность, ни эту пустоту, ни эту боль, ни – тем более – это безудержное желание, похожее на симптомы инфаркта (пациент может жаловаться на разрывающую боль в сердце): обнять того, кого нет. Он возвращается на следующий день, чтобы отыскать все плейлисты, все собрания фильмов, все скачанные и купленные книги – он не успеет посмотреть и прочесть все, но он может записать и надеяться, что однажды не выкинет этот лист вместе со старыми чеками и конфетными обертками. Теперь он слушает только музыку, которую слушал Тони – у Старка забавный вкус, слишком много разных жанров (но в первую очередь, конечно, – рок, чему Стивен почему-то не удивляется), слишком много песен, Стивен в какой-то момент все же задает вертящийся в голове вопрос – вникуда. - У тебя под каждое изобретение своя песня? Раньше я любил оперировать отдельные патологии под отдельные песни, у меня были даже альбомы для особо интересных случаев. Он понимает, что сделал, спустя длинную, безумную минуту, в течение которой искренне ждет ответа. В пустых коридорах – пустотелая тишина. Через неделю после их возвращения Питер Паркер приходит в Санктум в два часа ночи, у него в зрачках – плещется ужас. - Я не понимаю, что происходит. У Питера Паркера – острое паучье чутье, Тони тоже когда-то – в другой, несбывшейся вселенной – рассказывал. Поэтому Питеру полагается двойная порция боли – не просто горе, с которым учишься жить и дышать (этого Тони не оставил никому из них, на самом деле, лишь одолжил – чтобы вскоре отнять вместе с последним воспоминанием), но необъяснимое отчаяние. Питер не понимает, что происходит, но он чувствует все сполна. - Почему я забываю его? – Питер говорит, у него дикий взгляд, он весь трясется в истерике. Стивен уводит мальчишку в дом, Стивен напоил бы теплым чаем, поговорил бы, потрепал по голове – выполнил чужие мертвые обязанности, но – не поможет. Поэтому остается только стоять и смотреть, как Питер сползает по стене в коридоре, хватается руками за голову, повторяет: - Я не хочу, я не хочу, я не хочу, я не хочу, я не хочу, я не хочу забывать его, я не хочу. И не подходить ближе, не сметь протягивать ладонь – пусть у Питера будет хотя бы это. Стивен не хочет, на самом деле, Стивен не забрал бы у него ни одного рыдания, ни кусочка боли. Потому что чужая агония – доказательство, что Тони Старк жил. Он не выдерживает и десяти минут – аккуратным движением руки заставляет Питера уснуть (невыносимо больше слышать надорванное «не хочу», повторяемое осипшим, сорванным голосом). На следующее день Питер улыбается легко и беззаботно. - Сегодня Шури обещала помочь мне с костюмом, – ведь костюма, созданного Тони, больше нет. Он единственный, кому Стивен может это простить. Когда он смотрит в глаза остальных и не находит там и тени воспоминаний, он чувствует нечто сродни ненависти. Он чувствует то же самое, глядя на себя в зеркало. Он приходит в лабораторию в последний раз – для этого требуется открыть портал, потому что туда действительно больше не ведут двери, огромное помещение исчезло со схем планировки, стены незамеченными сдвинулись ближе, стремясь поглотить его насовсем. Здесь пусто. Только Дубина с размаху наезжает на стену – опять и опять. Заметив Стивена, робот не издает ни звука – не может, лишь подъезжает ближе, и металлическая рука неожиданно мягким жестом прикасается к локтю, тычется, словно слепой щенок. - Хорошо, – Стивен так легко понимает чужую просьбу, словно она его собственная. Он не ждет ни секунды – между пальцами вытягиваются шипящие красные линии, он рассекает Дубину быстрым, незрелищным ударом – робот падает кучей металла к ногам, будто бы даже счастливо, будто бы наконец свободно. Стивен отводит взгляд на мгновение, чтобы затем не обнаружить на его месте ничего, кроме грязного пола. Нигде не осталось фотографий Тони Старка – Стивен ищет судорожно, Стивен нарисовал бы, но его пальцы не годятся для рисования, Стивен знает, что не сможет объяснить ни одному художнику, как выглядел Тони. Вместо этого – он откапывает все по букве исчезающие статьи и переписывает их, его почерк практически не читаем. Он переписывает их снова, и снова, и снова – он оставляет отдельные заметки по всему Санктуму. Тони собрал миниатюрный дуговой реактор в Афганистане, используя плутоний из разобранного «Иерихона». Тони любил чизбургер больше, чем биг мак (очень зря). Тони Старк – единственное имя в чистой энергии. Тони Старк спас Нью-Йорк, пролетев вместе с ядерной ракетой в портал читаури. Тони собрал свою первую печатную плату в четыре, в шесть сконструировал первый двигатель, в семнадцать сделал Дубину и закончил МИТ. Тони однажды провел за работой трое суток без сна и в итоге создал новую модель брони и вживил себе под кожу импланты, благодаря которым она всегда должна его найти. Тони сражался с ним вместе на Титане. У Тони карие глаза – Стивен старательно вспоминает его лицо до мельчайшей детали каждый день, Стивен каждый день просыпается с одной и той же мыслью – мне нельзя забыть, мне нельзя забыть, мне нельзя забыть. Однажды – неделю и два дня спустя – он просыпается позже обычного и она тут же вспыхивает в его мозгу, но Стивен не сразу понимает и полуосознанно думает – о чем не забыть? И хотя через секунду все встает на свои места, он захлебывается в холодном ужасе весь оставшийся день. Старк-индастриз называется теперь «Центральной технической корпорацией Америки» и принадлежит правительству пополам с кучей акционеров, Стивен ломает стол и телевизор, случайно заметив эту мелкую – всем кажется, что так было всегда – деталь. Это несправедливо. Это даже не его имя – это имя его семьи, почему им не оставили хотя бы такую малость, Стивен бы случайно наткнулся на нее в рекламе спустя десять лет и на миг сбился бы с мысли. Джеймс Роудс приходит к нему спустя две недели – приезжает на инвалидном кресле, у него глубокие, врезанные морщины и пустые глаза. Протягивает старые часы. - Кажется, я должен передать вам это. - Зачем? - Не помню, – у полковника сухой, безжизненный голос. Стивен не задерживает его, ему Стивен тоже может все простить – Роуди был рядом с Тони дольше, чем полжизни, он и так сделал все возможное. У него было право на эту последнюю, роковую ошибку – позволить Тони поступить так, как он считал нужным, лучшим, единственным. Не уберечь. У них – не было. Стивен никого не винит всерьез – Стивен просто захлебывается бессилием. Часы (имя Тони – на внутренней стороне, это его судьба: получать от дорогих людей лишь часы в память о том, как мало ему осталось) – смешно – не исчезли еще потому, что вселенная не любит избавляться от предметов, которые отсчитывают ее время. Вряд ли она все же их сохранит – только даст отсрочку. Со Стивеном она, наверное, поступит также – вспыхивает горькая, обреченная мысль. - Знаешь, я понял суть. Это цинично, но на самом деле у каждой жизни есть своя цена – все, что человек когда-либо сделал и сказал, все миллиарды последствий, значительных и мелких. Если выдернуть хоть одного, стереть его существование – мир посыпется, как карточный домик, а насколько – зависит уже от конкретной судьбы. Это огромный потенциал. Как сжатая пружина – отпустишь, и она выстрелит. Стивен наливает себе кофе и старательно не думает, что творит. Стивен все-таки сходит с ума, но ему плевать – эти разговоры помогают не выпускать чужую тень из пальцев чуть дольше. Ему нельзя забыть – он пишет чужое имя на стенах, выжигает магией узоры, пропадающие спустя час или два, так что с того, если он будет говорить, он – не вспомнит ни один из этих разговоров. Он может говорить, что хочет – Тони больше нет, чтобы ему возразить. - Можно сторговаться со вселенной. Стереть себя – и эту взрывную волну направить на что-то другое. Ты вроде бы исчезнешь, но в ней ничего фундаментального не изменится. Тебя забудут, но люди, которых ты познакомил, по-прежнему будут знакомы, люди, которых ты спас, по-прежнему будут жить. Твоими достижениями будут пользоваться, хотя все созданное твоими собственными руками пропадет. Вместо этого каскада сбоев ты поменяешь в мироздании какой-то момент – какой сумеешь выторговать – по своему выбору. Не знаю только, как именно ты это провернул, какая здесь механика – если бы знал, сделал бы то же самое. Хотя это тебя уже не вернет. Да и тебе не понравилось бы, да? Тишина. Словно газовая атака – Стивен умирает от удушья, но упрямо продирает слова сквозь горло. - Еще я не понимаю, зачем, – голос трещит. – Зачем, Тони? Или это то, чего ты всегда хотел? Три недели спустя он возвращается домой после долгой миссии, на столе – груда исписанных листов. Их нельзя прочесть, и Стивен недоуменно перебирает бумагу, пока не вспоминает, что это – осознание простреливает автоматной очередью, все его заметки теперь нельзя прочесть, это у него тоже отняли, как совсем скоро отнимут все. Стивен, не отрываясь, смотрит на смазанные чернильные линии до тех пор, пока не начинает задыхаться. Он обшаривает внутренний карман, на всякий случай – ящик стола и весь дом, но не находит драгоценных часов с именем. Он оглядывается вокруг, он пытается говорить: - Тебе бы понравилась сегодняшняя драка – по другому это не назовешь, мне попался очередной взбесившийся маг, знаешь, я… я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Не только то, что было, но и все, что могло бы быть – ты не представляешь, как много всего могло бы быть, я знаю, я видел, я – Слова режут горло, слова не спасают, Стивена трясет, как трясло Питера на его пороге, вот она – его личная агония. Он судорожно натягивает на себя простую рубашку и джинсы, так хочется вместо этого содрать кожу, так хочется вскрыть каждый сосуд внутри, чтобы умереть вместе с чужим именем на губах – лучшая смерть на свете. Стивен не знает, что там – за ее порогами, знает только, что Тони там тоже нет. Его нигде нет. Знакомые стены становятся тесными, у Стивена – не столь внезапная паника, он говорит с кем-то – вдруг он говорит с выдуманным человеком, вдруг он обезумел, вдруг – Стивен замирает на лестнице, рассматривает зал с больным любопытством, Тони стоял здесь, Тони опирался на котел, Тони острил и задавал вопросы, прошивал воздух внимательным взглядом, Тони – - Ты правда когда-то был здесь? Стивен на улицу – выбегает. Ночной воздух не отличается ничем, Стивен идет по улицам, не глядя, повторяя про себя и вслух: - Мне нельзя тебя забыть, мне нельзя тебя забыть, мне нельзя тебя забыть. Ни один прохожий не оборачивается на него, ни один прохожий не задевает его локтем, ни один. - Это потому, что я думаю о тебе? Этого достаточно, чтобы исчезнуть? Этого достаточно, чтобы оказаться там, где ты? – если бы только этого было достаточно, если бы только существовало место, где есть ты. Я не помню, как тебя зовут. Город вспыхивает и гаснет, на смутно знакомой улице – тут все еще ведутся работы по возмещению убытка – Стивен сгибается пополам, сквозь футболку в кровь царапая грудь под сердцем, и кричит – и единственный прохожий оборачивается на его крик, плотнее запахивает куртку и ускоряет шаг, чтобы убраться подальше. Он слышит крик, потому что Стивен больше не знает, отчего кричит – ему очень больно, почему, почему ему так больно? Почему он хочет чувствовать эту боль, почему она нужнее воздуха, почему она проходит так быстро и бесследно, почему – пять шагов, два шага, один шаг, он не чувствует ничего. Он о чем-то забыл – бьется в голове мысль, бьется все тише и тише, реже и реже, как пульс умирающего от потери крови человека. Сравнение цепляет, порождая другую абсурдную идею – будто Стивен сейчас умер. В пять часов утра он стоит на набережной, над головой кричат чайки, в голове – легко и пусто. Стивен устало трет виски, пытаясь объяснить себе, как оказался здесь – надо меньше пить кофе и больше спать. - Прощай, – вдруг говорит он, сам не зная зачем. Кажется, он должен был сделать это в память о – ни о ком.