Печальный клоун

Я не скажу ни слова, Ведь у меня немая роль Ведь я – всего лишь клоун, Ведь моя боль – смешная боль… «Охарактеризуйте себя в двух словах», - любезно предлагается нам в женских журнальчиках. Дайте подумать… «Руис, ты просто смешон!» Любимая фразочка Шона, пытающегося всеми возможными способами доказать, что я – ошибка природы. И ведь эта блондинистая шваль почему-то считает, что опускает меня ниже плинтуса. А вот хрен ему. А вот ни хрена подобного! На самом деле я знаю, что я смешон. И меня это не радует, но и не оскорбляет. Быть смешным – вовсе не плохо, не унизительно. Не смеются вместе со мной, так пусть смеются надо мной. Другое дело, что мне в это время бывает очень грустно. Не обидно, а именно грустно. А бывает, что и больно. Как сейчас… Тихуана – прелестный городок в Нижней Калифорнии. Это одна сплошная барахолка, где на каждом углу тебе предлагают что-то купить и куда-то зазывают. В этой жаркой и пыльной барахолке я имел счастье появиться на свет. Моя мать была уличной проституткой. Зная о том, чем я зарабатываю на жизнь, это может показаться забавной шуткой, не правда ли? Что ж, я клоун. Но клоун весьма печальный. Кто знает – может быть, не принимай Белл участия в моем воспитании, я вырос бы нормальным человеком? Увы, я рос бок о бок со всеми местными шлюхами и представления о себе и окружающих у меня формировались соответствующие. И все же я благодарен Белл – она меня любила, пусть и не могла делать это нормально. Я вроде как взрослел. Мир вокруг меня тоже взрослел. Но мне он всегда казался нестерпимо старым, словно вечно пьяный старик Фаусто, живший по соседству от моей тетушки Элены. Такой же древний, такой же ехидный, с такими же злыми, плоскими шуточками. И потому-то мне хотелось видеть все более радужно, нежели это было на сам деле. Не могу сказать, когда я перестал видеть разницу между серым цветом мира и фальшивой пестротой воображаемой радуги. Но это было очень давно… Я начал работать в тринадцать лет. Это был ни разу не «Firmament», а классический способ торговли телом. Хотя, конечно, роль любимчика Алехандро Кабрера (мой бывший сутенер) давала множество послаблений и привилегий – меня не пускали по кругу, не били по лицу, не накачивали наркотиками. Холили и лелеяли, что называется. «Мы живем в полном дерьме. Вся жизнь вверху штата!» Это я слышал чуть ли не чаще, чем «привет» и «пока». Умудрившись кое-как закончить школу, я тем же вечером упаковал свои немногочисленные пожитки и сел на вечерний автобус до Сан-Франциско. И ведь ночь, проведенная на сидении автобуса действительно казалась мне «дорогой к звездам». А кому я был нужен здесь? Университет? Смешно! Ни способностей, ни знаний, ни желания учиться. С моим полусредним образованием я мог пойти разве что уборщиком подносов в кафе. Или рабочим на фабрику. Но, помнится, стоял я недалеко от Голден Гейт, смотрел на свои руки. Тоненькие такие, чуть жилистые ручки, довольно ухоженные для выходца из трущоб. Смотрел… и понимал, что не могу я рабочим на фабрику пойти. Посмеялся. Поплакал. И пошел к Матушке Бриджит, дабы делать то, что я умею в совершенстве – отсасывать и раздвигать ноги. Мою встречу с Бриджит можно было бы назвать везением. «…смазливенький большеглазый мальчик. Приучен бороться за существование, язык у тебя подвешен. Думаю, можно допустить тебя до работы в “Firmament”…» Шесть лет прошло, а помню ведь… Помню слово в слово. Ведь то, что я имею сейчас – гораздо лучше, чем я мог бы иметь. Здесь я не просто хаслер. Я актер. С Джошуа Тейлором – то бишь, с Шоном – отношения у меня не заладились с первой же секунды. Я не люблю, когда кто-то пытается надо мной доминировать – я сам доминирую над всеми. И какой-то надутый обесцвеченный павлин уж точно не рассматривался как возможное исключение! Впрочем, сцепившись пару раз и здорово получив за это от Бриджит, мы с Шоном угомонились, ограничиваясь убийственными взглядами и почти дружескими оскорблениями. Но суть от этого не менялась – он меня бесил, я его бесил. По мне, так я со своими «вульгарными уличными манерами» выглядел куда как менее нелепо, чем этот… как же там Алфи его обозвал?.. трансгендер. Но Шон был одним из самых первых парней, которые пришли работать сюда. Старость-то не радость, но вполне естественно, что он имел среди остальных гораздо больший авторитет, чем я. Но, черт возьми, какой же он придурок! С остальными у меня были одинаково ровные отношения. Разве что к Бриджит я очень прикипел – она столько для меня сделала. О, и, разумеется, Мэтью! С Мэттом я познакомился, когда по просьбе Бриджит заменял Райана, другого тамошнего бармена. Я был очарован! Хотя, как я слышал, стадию «увлечение натуралом» проходит каждый. А он был типичным натуралом – о Боже, эти мешковатые джинсы, драные футболки, совершенно не модная косая челка! И девушка – Шон в женском облике, что тут еще сказать? Так или иначе, мне ничего не светило. Но честь и хвала Мэтту, терпеливо сносившему мои приставания. «…Ты был милым на фоне остальных голубых маньяков, перебравших водки с тоником…» Разумеется, моя увлеченность Мэттом быстро сошла на нет, оставив после себя только всевозможные подначки в адрес последнего. И вообще, я решил избегать какой-либо увлеченности, насмотревшись на суицидальные порывы Шона, которого отшил какой-то лысеющий бухгалтер. Но Альфред О'Нил не спрашивал моего мнения по поводу увлеченности им. Он просто пришел и остался. Это самый красивый парень, которого я когда-либо видел в своей жизни. При виде Алфи эта мысль приходит в голову кому угодно, я уверен. Не может не прийти. «Прошу прощения… Я по поводу объявления». Я услышал его голос – гортанный, с такими бархатистыми интонациями. А потом только поднял голову и… и все. Конечно, красавчик, ты по поводу объявления. Я взял его за руку и вытянул к окну, на солнечный свет. Кто знает, может быть, это игра искусственного освещения? Но под дождем из солнечных лучей, расцвечивающих его пепельно-светлые волосы тусклым золотом, делающих его глаза нереально похожими на морскую воду, а кожу – на молоко, этот парень выглядел невероятно. Твою ма-а-ать… Это ж чистый амфетамин. Я увидел лик ангела… И прочий метафизический бред (до знакомства с Алфи я и слов-то таких не знал). Этот ангел оказался вполне себе милым парнем, да еще и острым на язык. Никогда не забуду его жесткого взгляда, когда он отвечал на провокации Мэтта. Да уж… далеко не ангельский взгляд, тяжелый и полный собственного превосходства. А я-то уже думал, как отказать этому нежному созданию от прелестей бордельной жизни! Но нет… если он и мог претендовать на роль ангела, то лишь падшего. Хотя, не совсем падший – краснел очень уж мило. И вот я в очередной раз за прошедшие пять минут меняю представление об этом парне. Мэтт спешно умотал в неизвестном направлении, оставив нас со смущенным ангелочком вдвоем. Не смог сдержаться – протягиваю руку и обвожу каждую черточку этого совершенного лица. Его кожи словно бы никогда не касалась бритва – гладкая, бархатистая… Смотря на него, прикасаясь к нему… мне кажется, я бы мог кончить только от этих невинных действий. «У тебя такие четкие линии скул… Отличная кожа! А глаза! Слушай, а брови ты выщипываешь?..» Этот восторженный лепет был бессвязным потоком сознания – все те же женские журнальчики, заменяющие людям Библию, утверждают, что мысли о сексе заметно притупляют способность адекватно мыслить. Держу пари, я тогда опустился на самый низший уровень. Мне удалось разговорить его… в какой-то степени. Он многое не договаривал – эти искрящиеся глаза с нервно расширенными зрачками выдавали с потрохами своего обладателя. «Я недавно приехал из Лондона…» То-то он так странно разговаривает… с едва заметным отличием в произношении, чуть проглатывая звонкие звуки. «Он» да «он». В голову пришла запоздалая, но такая, блин, актуальная мысль поинтересоваться, как же его зовут. «Можешь звать меня просто “Мой ангел”. Размечтался, ага. Ладно, вру, не было такого. Его звали… «Альфред». Этот набор звуков странно подействовал на меня, складываясь в имя. Прохладное имя, идеально подходящее для такого прохладного облика. Было кощунственно думать о каком-либо его сокращении. «Алфи. Меня все зовут Алфи». Он улыбается мне. Черт возьми… как он улыбается… Где я? Почему-то мне кажется, что я пропал… Разговор Алфи и Бриджит походил на дуэль. Ожесточенную такую, техничную – как в исторических фильмах, при просмотре которых я обычно засыпаю на двадцатой минуте. «У тебя великолепные манеры и британский акцент. На тебе обалденная, подобранная в тон глазам рубашка, дизайнерские джинсы в районе двух-трех сотен и швейцарские часики за десять штук зеленых…» В лоб, резко и уверенно. Так, как это может делать только наша Матушка Бриджит. Любой бы растерялся. «…Я, грубо говоря, вышел рожей — так почему бы на этом не заработать?..» Почти любой – он же ответил сразу. Достаточно ясно и невероятно цинично. «…Я охотно приму тебя на работу, но… с обучением, так скажем…» Много ума не надо, чтобы понять, о каком обучении шла речь. «Ну, Матушка, кого же вы мне сосватаете?» Голос ехидный, но взгляд напряжен, словно бы кто-то подкрутил колки у струн его настроения. Я, признаться, испытывал схожие ощущения. Пусть это буду я. Пожалуйста, пусть это буду я… И – Бриджит, старая сука, на хуй Шона! – это действительно был я. На три ночи и два дня я получил всё. Его полуприкрытые глаза, смотрящие на меня голодным, пьяным, совершенно кошачьим взглядом; тонкие пальцы, путающиеся в моих волосах. Его худое, но идеально сложенное тело, содрогающееся в черт знает каком по счету оргазме; тихие мольбы, срывающиеся в стоны… Я в самом буквальном смысле затрахал бедного Альфреда до такой степени, что он несколько раз отключался. Как будто бы я понимал какими-то животными инстинктами, что это был первый и последний раз моего абсолютного им обладания. Клад, который можно найти лишь однажды… То, что я урывками получал после, суммарно едва дало бы тридцать процентов. Но какими же призрачными были эти проценты! Ведь у меня отняли его – отняли всего, без остатка. Отнял человек, который привык получать все. Очередная отсылка на Cosmopolitan: противоположности почти всегда притягиваются друг к другу. Плюс на минус. Ангел и демон… В первый же день панический страх во взгляде моего ангела сменился пристальным интересом. И к кому?! О, Винсент Блэкстоун – это классический демон. В свои тридцать, на фоне обильного скопления старых толстых извращенцев с ажурной надписью «Простатит» на лбу, он выглядел неприлично молодым, красивым и сексуальным. Демон… с горящими, сумасшедшими черными глазами… даже меня цеплял поначалу этот взгляд… А теперь Винсент пожирал Алфи этим своим гребаным взглядом. Они оба пялились друг на друга, наивно полагая, что никто этого не замечает. Уж если я заметил, то заметили все… Заметить-то заметил… Но их обоюдный интерес совершенно не походил на похоть – которой, впрочем, там было предостаточно. Нет, этот пристальный, жадный взгляд выражал то, чего я долго не мог понять. На каждого ангела найдется свой демон… Хотя, правильнее будет сказать, что я этого просто не осознавал – ведь я сразу же начал ревновать. И откровенно ненавидеть. Блэкстоун. Я ненавижу тебя... даже сейчас. За секунду до... Пускай мне станет хуже – тебе об этом не узнать. А если будет нужно, я развлеку тебя опять…