Ночь

В конце октября Йокогама часто напоминала саму себя во время Цую* — почти нескончаемый дождь, прекращающийся лишь на несколько минут и на почти всю ночь. Только вот ощущался явный контраст: Цую — душный и жаркий, сырой, а конец октября — холодный и унылый, но такой же сырой, но в отличие от Цую эта сырость не была благоприятна для образования плесени, что, хоть немного, но радовало японских хранительниц и хранителей очага. А в такие вечера, когда за окном идёт холодный и сильный ливень хочется укрыться тёплым пледом, взять кружку какого-нибудь горячего напитка и взять с собой то, что хочешь: книгу, ноутбук, альбом, любимого человека. Но именно этой, самой главной для себя, последней привилегии Ацуши был безвозвратно лишён, причём именно сегодня вечером. Рюноскэ был вынужден уехать в Киото к Гин, потому что её сбила машина, когда девушка переходила дорогу в самом, что ни на есть положенном месте — по пешеходному переходу на зелёный свет светофора. И её старший брат сразу же рванул к ней, удостоив Ацу-чана лишь поцелуем в обе щёчки и лаконичным сообщением: он вернётся через два дня, Ацуши не стоит волноваться, а также перед самым выходом бросил ещё более короткое: «Я люблю тебя, не скучай». Не волноваться? Не скучать? Даже спустя полчаса парень всё также стоял в прихожей, вперившись взглядом в дверь, где стоял Рю. Он был в каком-то подвешенном состоянии. Его как будто насильно вырвали из собственной зоны комфорта, оставив в полном и абсолютном одиночестве и непонимании происходящего в какой-то безутешной тишине. Ему было жаль сестру мужа, но в последнюю их встречу они жутко разругались, а сама эта посиделка закончилась скандалом, и все четверо поругались, пустив всё на самотёк. В результате это чувство жалости к этой девушке переросло в чувство жалости к себе. Он остался совершенно один в пустой, но тёплой квартире, наедине только со своими мыслями и внутренними демонами. Но после ухода Рюноскэ холод, который сопровождал его каждую ночь, пришёл в тройном размере, но всё равно Ацуши, чувствуя, как на него навалилась вселенская грусть и печаль, не заметил его и уселся на порожек в прихожей, как кот, который ждёт, что хозяин всё-таки одумается и вернётся к нему и никуда больше не уйдёт. Но естественно этого не произойдёт. Потому что у хозяина есть дела намного важнее, чем какое-то домашнее животное у него в квартире. У Ацуши поплыло перед глазами. Он решил, что нет смысла сдерживать свои эмоции, раз он остался наедине с самим собой в пустой, полностью звукоизолированной квартире, а значит, можно разрыдаться по абсолютно пустяковой причине. Но для него она не является таковой. Для него все причины для слёз всегда имеют особый смысл, который скрыт даже от него самого. Он как ребёнок, который не может объяснить своих эмоций, но слишком бурно их чувствующий для такого миниатюрного создания. И так было всё время. Но плакать больше пяти минут из-за того, что Рюноскэ ушёл — глупо. И не прошло даже этих самых пяти минут, как Ацуши успокоился, но не поднялся со своего места. Он оглядел пустым, но живым взглядом всю прихожую. Эбеновая, но лишь с первого взгляда, толстенная дверь, которая, на самом деле, сделана из стали, но верхним слоем является эбеновое дерево. Сама дверь была сделана под заказ, Ацуши внимательно слушал Хироцу, который сделал старшему Акутагаве такой подарок под названием «квартира». Простой чёрный коврик перед дверью, общая и огромная чёрная тумба для обуви, которую Рюноскэ буквально вымаливал купить, вмещающую в себе все пятьдесят пар обуви. Где-то там, в глубинах этой тумбы покоились туфли Хигучи, которая однажды приходила к ним и оставила свою обувь у них. На ней лежал забытый зонт Рю, ключи Ацуши от квартиры и стояло несколько статуэток и ваза с живыми цветами, а сейчас это была сакура. У Ацуши были свои доставщики цветов. И все удивлялись, откуда поздней осенью у них стоит в вазе сакура. Также впритык к тумбе стоял чёрный шкаф с открытыми крючками, но более тёплая верхняя одежда висела на вешалках за дверцами, с ящиками внизу, а также стойка для зонтов, где стоял лишь один зонт, принадлежащий Ацуши. С правой стороны от парня размещалось большое зеркало во всю прихожую, а именно, в два метра. Также с этой же правой стороны стояло серое и очень удобное кресло, в котором при большом желании могло вместиться трое. На полу лежал простой, твёрдый, чёрный ковролин. Ничего лишнего, не считая два портрета на стене над обувницей. Портрет Ацуши, нарисованный Рюноскэ и портрет Рюноскэ, нарисованный Ацуши. Также рядом с их портретами висела в рамке их общая фотография. Ацуши широко улыбается во весь рот, зажмурившись и прислонившись лбом к лбу Рюноскэ, улыбающемуся также задорно и весело, но более тонко, нежели его возлюбленный. Вот эту статуэтку нимфы с кувшином Ацуши купил по просьбе Рю, чтобы тумбочка не пустовала. Ту аккуратную фигурку девочки-ангелочка с флейтой купил Рюноскэ для Ацуши в шутку на восьмое марта. Как же он тогда разозлился и обиделся на мужчину. Но статуэтку не выкинул, а поставил там же, на тумбе, а также дулся на Рю целую неделю и даже разговаривать с ним не хотел. Потом старший Акутагава извинился, и эти самые «извинения» с Ацуши не сходили целый месяц. Он помнил, как задолбался наносить тоналку каждый день и через полторы недели психанул и не стал ничего замазывать. Он даже не смущался заинтересованных взглядов клерков и некоторых детективов, а также осуждающего взгляда Куникиды. Этот прозрачный зонт Ацуши хотел купить целый позапрошлый апрель, но у него на это не было времени. А в начале мая этот самый зонтик-трость уже стоял в стойке. Как же Ацуши тогда удивился! А потом увидел улыбку Рюноскэ, глядящего на тот же зонт, и всё понял. Воспоминания так захлестнули парня своей волной, что он даже не услышал, как часы в гостиной пробили ровно двенадцать раз. Было уже двенадцать ночи, а Ацуши до сих пор сидел в прихожей на пороге коридора, как верный пёс кот. Рюноскэ сказал ему не волноваться, но душа разрывалась от треволнений за любимого: вдруг что-то случится по дороге? А вдруг машина сломается и мужчине придётся задержаться в Киото? А если он, не дай Бог, попадёт в аварию? И нельзя было забывать про группировки в Киото, они там отнюдь не ласковые и пушистые, а значит, могут и навредить мафиози, который оказался на совсем чужой территории. Одна картина была страшнее другой, от чего на глаза снова набежала солёная влага, но Ацуши быстро стёр её миниатюрной ладошкой. И как можно не волноваться за него? Он ведь не заснёт, пока не узнает, что с Рю всё в порядке. И только сейчас парень ощутил сковывающий движения холод, вызывающий лёгкий тремор, заставляющий зуб не попадать на зуб. Такое бывало довольно часто в этом году, но сейчас было особенно холодно. А хлопковая рубашка Рюноскэ с теми самыми рюшами вряд ли могла спасти от мороза внутри. Никто не мог понять природы этого озноба, когда температура была в абсолютном порядке. — Это мог бы быть холод одиночества, — раздался в голове голос рассуждающего Макото, — но тебе холодно и тогда, когда кто-то рядом. Я думаю, что это тот холод, который ты не испытывал в приюте, постепенно возвращается к тебе. А когда ты один, то он становится особенно ледяным и им можно создать ещё несколько Антарктид. Поэтому моё тебе пожелание: не оставайся один. А то замёрзнешь и не оттаешь, Ацу. Ацуши застыл, устремив пустой взор на свои руки. Он запомнил эти слова, которые Макото говорил в последнюю их встречу. Это была их последняя встреча. Это был их последний разговор. Потому что парня сбила легковая машина на полной скорости. Прямо на глазах Ацуши. Он помнил весёлую улыбку на его губах прямо перед аварией. И помнил страшное кровавое месиво, в которое превратился его друг, пустые глаза, кровь изо рта. Об открытом гробу не могло быть и речи. Ацуши помнил, что не пролил ни слезинки. Потому что не верил. Такого не могло случиться с Макото Миллером. Не могло. Это ложь, это не может быть правдой, нет! И только сейчас, спустя полтора года Ацуши разрыдался, чувствуя, что остался совершенно один. Акутагава Рюноскэ уехал в Киото, а семья Дазай улетела в долгожданный свадебный отпуск. Идзуми Кёке он звонить не собирается, а «Чёрная фиалка» закрыта на ремонт, а это значит, что никого в городе нет, кроме мужа Алисы, а Макото… А Макото мёртв. Ацуши не мог успокоить поток горячих слёз, безостановочно текущий по щекам. Но он всё же взял себя в руки через двадцать минут рыданий и поднялся с ледяного пола, ощутимо покачнувшись, но удержавшись на негнущихся ногах. Уже половина первого, пора ложиться в кровать. Но он заранее знает, что не заснёт. И не только из-за волнений за мужа. Он не заснёт, потому что его сковывает леденящий душу холод, который может превратить в тепло только Рюноскэ. Можно было бы не ложиться, но нужно попробовать хотя бы немного подремать, а иначе придётся поменять образ жизни на вампирский: ночью бодрствовать, а днём спать. Но это не вариант, из чего следует, что лучше лечь в кровать и попытаться хоть немного поспать. Ацуши чувствовал себя полностью разбитым. Он отлично помнил, как Рюноскэ подорвался с места, когда ему позвонил Джим, и начал впопыхах собираться. Даже зонт забыл на тумбочке. Парень судорожно вздохнул, застёгивая крупные пуговицы пижамной рубашки. Он не понимал, почему Рю не захотел брать его с собой в Киото. Да, они поссорились, но дело не в младшей, а в старшем Акутагаве. Детектив встряхнул головой и юркнул под тёплое пуховое одеяло светло-алого оттенка. Этот комплект выбирал он сам. А в целом их было четыре и все шёлковые: белый, чёрный, серый и этот алый. Какие у мафиози были глаза, когда он увидел этот комплект уже на самой кровати! Его лицо так вытянулось, а в глазах было столько удивления и непонимания! Тогда Ацуши рассмеялся, потому что лицо возлюбленного выражало столько одновременно смешанных и смешных эмоций! Парень недовольно зарычал. Ему было холодно, в голову лезли ненужные мысли. Даже тёплое одеяло его не спасёт от этого мороза, идущего изнутри. Овец посчитать что ли? Или баранов. Или какой-нибудь другой скот. А можно и кроликов. Или зайцев. Или белок. Японских белок. Ацуши помнил свой первый поход в зоопарк и удивился наличию в нём белок. А потом притащил Рю… Так, хватит. — М-м… Ну, п-почему так х-холодно-то? Собственный голос прозвучал эхом в пустой квартире, от чего парнишке стало немного жутко. Только вот в приведений он не верил, а мифических существ ближе к центру города можно не ждать вовсе. Им же вроде нужно что-то более природное? Лес, там, роща, тайга. Тайга в Ниппоне**? Что? Что за бред? А какие там, вообще, есть мифические существа? Ёкаи — это кицунэ. Но только одних кицунэ сколько видов! Шакко, бьякко, рейко, тенко, инари, генко. Кроме кицунэ также есть тенгу, цуру, тануки, гинкго, бакэнэко, просто нэко. Уф, это ещё даже не всё, но больше он не помнит. А вот Рюноскэ мог часами болтать о мифологии, причём не только Ниппона, но и других стран и народов. И внезапно в абсолютной тишине прозвенел звонок. Телефонный, не дверной. А иначе, кого могло принести к порогу семьи Акутагава так рано? Ну, или поздно, с какой стороны глядеть. На экране телефона горела надпись «Рю-чан», а сердце уже пустилось в пляс, готовое вырваться из груди в любой момент. — Д-да, Рюноскэ? Что-то случилось? — Ацуши был приятно удивлён и взволнован. Мужчина не любил звонить просто так, по пустякам. Но любил своего Тигрёнка, поэтому удивляться было нечему. — Нет. С чего ты взял, что что-то случилось? Я просто звоню, чтобы узнать, что ты без меня на стенку не лезешь. — Он подсел на мой голос… — Да-да, я слышу твой смех. Может продолжишь мысль? — Ну, ты же знаешь меня, оставь своего парня дома. Он подсел на мой голос — это как секс по телефону, — своеобразно пропел мальчишка, усаживаясь в кровати, по-турецки сложив голые ноги. Он не захотел надевать пижамные штаны. Вот просто взял и не захотел. Потому что пижамная рубашка размера на три больше, чем нужно. А пижамные штаны так и вовсе никогда держаться не будут. — Молодец. Как я понял, ты настолько замёрз, что не можешь заснуть? — в голосе собеседника промелькнуло беспокойство. Волнуется… — Да. Но сейчас стало намного теплее, Рю~, — парень потёр кулачком один глаз. Что-то спать захотелось. — Зеваешь? Зеваешь, как кот? — Извращенец, — пробурчал Ацуши. Так и было, но всё же. Он немного привык зевать как котик: вытягивать руки вперёд с вытянутыми фалангами пальцев, а зад наоборот оттопыривать назад. Это всегда сказывалось на состоянии Рю-куна. Он не мог не перестать думать об этом самом заде. — Не буду спорить с тобой, милый, — с той стороны послышалось недовольное бурчание. Ацуши разобрал только «бензин», «заправка», «четыре километра», «дрянь». — Что, прости? — Тигрёнок лёг обратно на подушку, укутавшись в одеяло. — Бензина может не хватить, а ближайшая заправка только через четыре километра, — раздражённо пояснил тёмный эспер. — Дело, мягко говоря, дрянь. Ты там засыпать не собираешься? Может быть, мне стихотворение тебе прочитать? Я помню, ты любишь, когда я читаю тебе стихи. Вот почему он звонит. Он хочет, чтобы Ацуши спокойно заснул даже без него. Как же хорошо он знает своего любимого. — Рюноскэ… Можешь мне кое-что пообещать? — Смотря что… — насторожился мафиози. — Обещай, что как только ты приедешь в Киото, ты поешь. Ты отказался от ужина, а следовательно, тебе нужно более плотно позавтракать, — произнёс парень, чувствуя как веки слипаются. — Конечно, Ацу-чан. Обещаю, — послышался вздох облегчения, а следом пошли слова благодарности. Ацуши лишь хмыкнул. — Рю, ты говорил что-то про стихи… — Ах, да. Надеюсь, что ты быстро заснёшь, — мужчина прочистил горло. — Мне сладких обманов романа не надо, Прочь вымысел! Тщетно души не волнуй! О, дайте мне луч упоенного взгляда И первый стыдливый любви поцелуй! Поэт, воспевающий рощу и поле! Спеши, — вдохновенье свое уврачуй! Стихи твои хлынут потоком на воле, Лишь вкусишь ты первый любви поцелуй! Не бойся, что Феб отвратит свои взоры, О помощи муз не жалей, не тоскуй. Что Феб музагет! что парнасские хоры! Заменит их первый любви поцелуй! Не надо мне мертвых созданий искусства! О, свет лицемерный, кляни и ликуй! Я жду вдохновенья, где вырвалось чувство, Где слышится первый любви поцелуй! Созданья мечты, где пастушки тоскуют, Где дремлют стада у задумчивых струй, Быть может, пленят, но души не взволнуют, — Дороже мне первый любви поцелуй! О, кто говорит: человек, искупая Грех праотца, вечно рыдай и горюй! Нет! цел уголок недоступного рая: Он там, где есть первый любви поцелуй! Пусть старость мне кровь беспощадно остудит, Ты, память былого, мне сердце чаруй! И лучшим сокровищем памяти будет — Он — первый стыдливый любви поцелуй! *** В трубке послышалось тихое сопение Ацу-чана. Кто мог подумать, что это самый лучший звук, который только может желать услышать Рюноскэ?