Доброе утро, Исак

                    Исак просыпается медленно и сладко, с тем самым тягучим ощущением послеобморочного осознания, что у него теперь все хорошо. Просто прекрасно. У него есть парень и есть стабильные отношения. Они обязательно включают в себя утренний, немного неряшливый поцелуй. Он поворачивается за ним вслепую, тянет шею, чтобы поцеловать и неожиданно натыкается носом на аккуратную, розовую пятку. Шокированно сползает распахнутыми губами к выпирающей на лодыжке косточке и вздрагивает оттого, что Эвен вздрагивает тоже. - Щекотно, - гудит Насхайм откуда-то из-под одеяла, и Исак ощущает его горячий выдох прямо у себя на бедре. Он резко отстраняется и несколько секунд рассматривает композицию на соседней подушке - обе ступни его парня покоятся на пуховом ложе, лодыжки изящно перекрещены, и Исаку думается, что смотрится это даже эстетично. Эвен весь - сплошная скандинавская эстетика: светлокожий, прозрачный, почти безволосый. Он, не теряя своего очарования, может лежать хоть на голове, впрочем, он и лежит сейчас так, и это кажется странно нормальным. Исак размышляет - не пугающий ли это симптом или же просто рожденные в феврале люди все немножко психи? Он резко бросает думать, стоит Эвену выдохнуть чуть жарче в пылающую кожу его бедра. Исак сразу же каменеет и перестаёт заботиться об эстетических составляющих их отношений, потому что знает - вот именно сейчас никакой эстетики не предвидится. Именно сейчас будет жарко, горячо, пошло. И будет много, очень много слов, от которых Исак регулярно испытывает стойкие головокружения, словно больной эпилепсией в запущенной стадии. Эвен бубнит под одеялом, и, на беду Исака, очень разборчиво. Он вслушивается в эти звуки с замиранием и стыдом. Стыд, пожалуй, самое верное определение чувства, которое он испытывает от многословности своего парня. Его вербальная откровенность в сто раз горячее того факта, что Эвен сейчас лежит под одеялом голый, тычась носом в окаменевшую ягодицу уже наполовину возбужденного, сонного Исака. - Люблю твой утренний запах, - начинает Насхайм и придвигается ближе, совершенно не собираясь объяснять бойфренду, какая сила заставила его перевернуться в кровати именно так. Исак краснеет. Он знает, например, как пахнут нечищенные зубы по утрам, но вся беда в том, что Эвен в той позиции, в которой находится сейчас, нюхает отнюдь не его рот. Как пахнет его промежность на рассвете, Исак не имеет понятия, но догадывается и представляет всякие обонятельные ужасы. Сжимается сильней. - Выныривай оттуда, извращенец, - жалко приказывает Эвену и ждёт ответного маневра. - Неа, - тянет Насхайм; касается кожи языком так внезапно, что Исак тоненько, как девчонка взвизгивает. - Щекотно же! - возмущается теперь он и получает более основательное касание влажного языка, чуть задевающего кромку его трусов. Трусы позорно мокрые. Исак чувствует членом остывшую капельку мочи на них вперемешку со смазкой. Он хочет одновременно сходить в туалет и подрочить. Он хочет вытащить член из трусов хотя бы наполовину, ленясь снимать бельё полностью; он чувствует потребность сдвинуть медленно отползающую шкурку крайней плоти сильнее вниз, немного приласкать себя и, поборов лень, вальяжно двинуться в сортир помочиться. Но кончить в семнадцать хочется намного сильнее, чем поссать, еще потому, что утренние мастурбации-соло уже как месяц в прошлом, теперь приходится кончать вдвоем и это прекрасно. Эвен тоже так думает. Рот его не затыкается. - У тебя мокрые трусы... Блин, ты такой влажный, - бормочет он, так и не появляясь в зоне видимости. - Когда кстати, ты начнешь спать без них? Исак? Я все уже видел. Исак мычит. Ему стыдно. Стыдно быть влажным. Возможно, именно потому, что спит он в белье, и его молодые гениталии активно потеют рядом с заботливым Эвеном, каждый январский вечер уютно заворачивающим их обоих в кокон пухового одеяла. Эвену вроде как нравится влажный Исак. - Вку-усно, - тянет он, делая бессовестно-смачный вдох. - Вкусно. Следом он нагло лезет в чужие трусы руками, стягивает их на бедра, проникает дальше между ног, глубже зарывается длинными пальцами в немного сопревшее ото сна тело, ерошит кудрявые волоски паха, неряшливо задевает уже полностью вставший член, теребит мошонку, поглаживает... Прикосновения обыденны; странно даже, как быстро к ним привыкаешь. К прикосновениям, не к словам. - Где-то в другой вселенной всё наоборот: голый Исак лежит вверх ногами в постели и исследует области пододеяльной тьмы, - смело предполагает невидимый болтун, вот только Исак мысленно возражает. Он понимает, что даже в этой другой вселенной не перестанет быть правильным, примерным мальчиком, который, отказывая себе в роскоши запрятаться с головой под одеяло, обязательно должен оставаться зрячим. Он должен быть уверен в том, что сможет успеть вытащить своего парня из тьмы, даже пододеяльной, к себе на свет, к солнцу. И это простое уравнение без переменных. В каких-то иных реальностях Исак допускает лишь изменение цвета занавесок, да положений капель воды на их обнаженных телах. Фантазии об изменяющихся Вселенных прекрасны, но применить их парадокс к себе Исак теперь не может, в каждой из них оставаясь уверенной константой. Немного напуганный психическим недугом Насхайма, он тоже склонен рассматривать свое новое мироощущение, как некий симптом, превращающийся в зависимость, которая будет похуже какого-то расстройства. Пускай у Эвена биполярка, зато у Исака - Эвен. Особенными людьми тоже можно болеть. ... - А ты? Что делаешь в другой вселенной ты? - с проснувшимся интересом вопрошает Исак, смирившись с данной ему ролью. - Наверно, тоже что-то глупое тебе говорю, - смеётся Эвен и сразу же меняет тему на привычно стыдную. Повторяется: - Вкусный ты. И очень твердый. Вкусный Исак закатывает глаза. Он знает, что это цветочки, и главный стыд впереди. Эвен не затыкается, даже духота и жар их тел под одеялом не спасают. Эвен может шутить про члены даже в такой тесноте. Собственный, не скованный никаким бельем, он уже беззастенчиво трогает правой рукой, а левой перекатывает яички Исаку, бубня прямо в эрегированное основание его пениса какую-то пошлую чушь. - Здесь волоски намного темнее. Такие кудрявые, мягкие. Не брейся никогда, хорошо? Исак не может не раздвинуть ноги чуть шире, слушая хвалебную ерунду; не понимая, как можно хоть что-то разглядеть в такой темноте на его теле. Тает совсем как девчонка и продолжает вслушиваться. Он никогда раньше не разглядывал свое тело так, как делают это, наверно, все девушки - пристально и критично. А если и опускал свой оценивающий взгляд чуть ниже линии резинки трусов, то только чтобы понять - его замечательный пенис (Исак - нормальный парень, эй, он любит свой член, если что) замечателен тем, что не нарушает никаких среднестатистических европейских норм. Он совершенно обычен. Эвен же поднимает это знание на совершенно иной уровень. Он говорит Исаку, что тот - восхитителен. И трогает необрезанную шкурку члена своего парня осторожно, по-врачебному, наверняка упиваясь шелковой тонкостью под ласкающими её пальцами. - Слишком чувствительный, да? - спрашивает Исака из-под одеяла. Издевается, честное слово. Исак понимает, что это риторический вопрос - уже минуту он лежит в своих так толком и не стянутых мокрых трусах, запачканных собственной спермой, не продержавшись даже секунд двадцать под торопливыми касаниями горячего рта Эвена. Так что, да, блять, он сверхчувствительная принцесса, и это откровенный позор. Маньяк довольно улыбается - Исак, не зная как, ляжкой чувствует его улыбку. Его улыбку, которой Эвен тычется в его влажный, забрызганный семенем пах и дышит в потные волоски очередную глупость: - Такой молоденький у меня. А вы, профессор пододеяльных мастурбаций, великолепный Бэк Насхайм, девятнадцатилетний старик. Ага. - Ты вылезешь оттуда или нет? - с мольбою тянет Исак, с ужасом представляя, какой концентрированной смесью пота и спермы дышит там Эвен. - Нет, - упорствует тот и поудобнее умащивается подбородком на ляжке. Ступни Эвена сдвигаются от усердного ёрзания, левая задевает Исаку нос. - Ты тычешь мне в лицо свои ноги, Эви, - с досадой произносит Вальтерсен и все же блаженно жмурится - ему хорошо, ему только что отсосали и снова хочется спать. Но Эвен не дает расслабиться. - Боюсь даже произнести, чем тычешь мне в лицо ты, - со смехом говорит он и снова тычется туда сам, в благоухающую оргазмом промежность. Исак вдруг понимает, насколько странно должен был изогнуться Эвен, чтобы попасть своим лицом ему прямо в яйца, а ноги уложить ровно на подушку. Его длинный, худой до изящества парень. С тонкой талией и маленькой плоской попой; немного смешной, когда голый, потому что нескладный гадкий утенок. Думая так, Исак задыхается. Сердце сжимается сильней не потому, что не может успокоиться после оргазма, а потому, что нелепо превращается в крыло невесомой бабочки. Потому что вылетает из груди навсегда. Потому что - любовь и стойкая остановка дыхания. - Давай я... тоже, - притихшим голосом предлагает он, запуская руки под одеяло, не смея откровенно сказать о том, как хочется ему вот прямо сейчас касаться, трогать, ласкать Эвена с нежностью и особым смыслом. - Тоже - что? - переспрашивает, будто не понимает, Эвен, а Исак тихонько прикладывает сложенные бантиком губы к его тонкой лодыжке, что все так же покоится рядом с его лицом. - Тоже скажу тебе "Доброе утро", - упрямо иносказательно, в своей манере произносит Исак, чувствуя, как замирает Эвен от этих слов и этой простой ласки и, медленно шевеля большим пальцем ноги, осторожно поглаживает Исака по скуле. - Скажи, - соглашается, и Исак угадывает по возне в кровати, что Эвен чуть раздвигает свои длинные ноги, подставляясь ему под руку. Не заглядывая в жаркую темноту, он на ощупь находит твердый член Эвена; на ощупь двигает всей ладонью, лаская и разгоняясь. Быстрее и быстрее мастурбирует ему, невидимому, прекрасно зная, что выглядит сейчас Эвен очень красиво с закушенной пухлой губой и раздувающимися изящными ноздрями. Он почему-то думает о Соне, с её огромным преимуществом в четыре года против его-то одного месяца, и представляет, а точнее как раз не может представить, как Эвен лежит с ней так - смешным перевёртышем, с оральными пожеланиями доброго утра и влажным копошением между ног. Соня в его мыслях обиженно хмурится. Соне не повезло. Её постельного белья не коснулась магия. Быть уверенным в этом хорошо до рези в сердце. И пиздец, как здорово, мысленно показывать этой милой, в общем-то, девушке язык, слушая, как Эвен, вжимая распахнутые на выдохе губы в мягкие, все в засохшей сперме гениталии Исака, никак не может остановить поток слов: - Кончаю, сейчас, вот сейчас... Блять, блять... На пальцах - вязкая густая слизь, которую Исак торопливо вытирает о простынь и тянет Эвена на себя, пытаясь извлечь из плена пухового одеяла. Эвен совсем ему не помогает. Исак выдыхается где-то в районе своего живота - тащить ленивца становится слишком тяжко. Тем более, что Эвен как-то странно замирает и через секунду поднимает голову из-под одеяла, показываясь на свет божий. Глаза у него шальные и сонно моргающие от утреннего солнца; ресницы слипшиеся, а на лбу свежий прыщ. Он улыбается припухшими губами и нажимает пальцем на впадинку исаковского пупка. Исак краснеет в который раз за утро, вдруг понимая, что расслабляться было нельзя. - Ты замечал когда-нибудь, насколько твой пупок идеальный? - взметнув брови, с каким-то тайным смыслом спрашивает его Эвен задумчиво и неимоверно пошло проникает туда пальцем. От этого длинного пальца снова встаёт. И пусть Исаку совсем не хочется развивать новую тему, он все же придумывает ответный комплимент. Он знает, что не очень-то силен в словах и что обязательно запутается, когда намешает в свою похвалу много несочетаемого: прозрачные радужки, цвет неба, марихуановый смех, Gabrielle, обнаженные прогулки, алюминиевые технологии и поцелуи под водой... Когда попытается сказать, что Эвен - это сто девяносто три сантиметра его безоблачного счастья, чудом поместившихся под полутороспальным одеялом. Исак не успевает ничего придумать, а тем более произнести - Эвен, ковыряя пальцем новую, только что найденную в его теле идеальную дырку, наносит ответный удар, и на этот раз молча - он резво ныряет своей взъерошенной головой снова под одеяло, наверняка намереваясь лишить пупок Исака невинности. Исак вовсе не против - он только рад в очередной раз потерять её именно с Эвеном, поэтому дрыгает ногами, стряхивая с них трусы окончательно и с замиранием ждёт. Но Эвен удивительно непоследователен в своих угрозах. Вместо молчаливо обещанной дефлорации он требовательно кольцует талию Исака тонкими руками и прижимается губами к его животу. И, обрывая этот неожиданно целомудренный поцелуй, шепчет в подрагивающие мышцы "Люблю тебя". Исак счастливо вздыхает. Дышит в ответ теми же словами - тихо, беззвучно. И радуется светло; тому, что Эвен рядом, пусть и вверх ногами; что нынче суббота и на занятия они не идут; что утро все не кончается и не кончается, а перетекает в сладостную вечность, спрятанную под простым одеялом.