Минус пять плюс один

Когда я шел к нему в первый раз, то очень тщательно готовился. Пусть это не свидание, пусть отработка — неважно. Нужно было еще постараться нарваться на нее. Снейп в последнее время старался только снимать баллы, но сегодня я испортил совсем простую Успокаивающую настойку — она так вспенилась в котле от стрекозиных крыльев, так начала брызгать вокруг очень горячими золотистыми каплями, что нервы у него сдали: — На шестом курсе испортить настойку может только полная бестолочь. Отработка, Поттер! — наконец-то. Душ, расческа, свежая рубашка, что еще?.. почистить зубы. Что, смешно? Вам смешно, а я волновался, и сердце колотилось как сумасшедшее. Ничего не получилось у меня тогда. Когда я подошел к нему в классе и прижался губами к его губам, он оттолкнул меня, посмотрел как на душевнобольного и сказал в ответ на мой умоляющий взгляд: — Нет. Вы мой студент, Поттер. Второй раз был на выпускном. Джинни тогда была в голубом платье, а я — в зеленой парадной мантии. Танцы, смех, парочки в укромных уголках коридоров. Я был рад и не рад. Впереди вся жизнь, курсы авроров, свобода. Но он останется здесь, а видеть его только в день памяти погибших — это редко и больно. Мне нужно часто, всегда. Я запивал свою тоску контрабандным огневиски, который щедро подливали мне Дин и Симус. И после четвертого глотка пошел искать профессора. Я нашел его на улице, прямо возле дверей, на пороге. Он стоял там, смотрел на лес, и мне показалось, что он грустил. Наверное, я слишком набрался, раз мне показалось такое. Я подошел тогда к нему и молча его обнял. Он не удивился как будто даже. Спокойно расцепил мои руки и покачал головой: — Нет. Вы слишком пьяны, Поттер. Третий раз стыдно вспоминать. Джеймс учился уже на втором курсе. Гриффиндор, конечно же. И это была его первая игра в квиддич. Он был вратарем в том матче со Слизерином. Джеймс был так горд, так хотел показать нам свою игру, и мы с женой приехали на матч. Гриффиндор тогда проиграл со счетом 220:170, но я почти не смотрел игру, я все выглядывал Снейпа на трибуне Слизерина. И углядел. Он нисколько не изменился и был все такой же, до последней складки на мантии. И так мне к нему захотелось — поговорить, или не знаю зачем. После матча я сбежал от Джинни, мимоходом крикнул сыну, чтобы тот не огорчался, и бросился догонять профессора. Я бежал в подземелья и на повороте чуть не врезался в него. Он там стоял и ждал — уж не знаю кого, но точно не меня. Так вот, я влетел в него, вцепился, и… Я хотел поздравить его с победой команды, правда, но вместо этого смотрел, и насмотреться не мог. И он смотрел. Я так соскучился, я сто лет его не видел. И сказал: — Я люблю тебя. — представляете, я такое сказал. Он вздохнул и ответил: — Нет. Вы же женаты, Поттер. А с Джинни мы потом поссорились. Четвертый раз был через год после этого случая. С Джинни мы тогда только развелись, она крепко помотала мне нервы на суде, и я был невнимателен при исполнении. Меня окружили и серьезно потрепали те ублюдки, на которых мы охотились. Когда я в Мунго, в палате, открыл глаза, то увидел его. Он пришел ко мне сам. Он сидел на кровати и гладил мою руку. Увидел, что я очнулся и ответил: — Я тоже тебя люблю. А когда я потянулся к нему, он взял меня за плечи и заставил лечь. Провел рукой по волосам и сказал: — Нет. Ты сейчас нездоров, Поттер. В другой раз. Другой раз наступил через две недели. На праздничном ужине в честь очередной годовщины победы. Я не подходил к нему — просто приклеился взглядом и не отпускал, и потрогать его хотелось так, что пальцы болели. Наверное, ему это надоело, он подошел и сказал: — Нет, Поттер. Здесь не место и не время. Завтра у меня дома. И конечно, я пришел. Я прибежал к нему. Я так колотил в дверь — словно на пожаре, и, когда дверь открылась на замахе, по инерции, я грохнулся прямо на него. И вцепился намертво. Чтобы не исчез, не пропал, не испарился. Чтобы с ним никогда ничего не случилось. Я буду держать его всегда. Наверное, он думал так же. Только очень неудачно держал меня — за ворот рубашки, и дышать становилось все труднее, но это такие мелочи. А потом он опомнился, отпустил мою рубашку, стал вытаскивать ее из брюк и целовать меня. Не я его, представляете, а он меня! Но я все равно изловил его губы, взял его лицо в ладони — и все, мы пропали. Нам мешались носы и зубы, и мне не хватало роста, но, боже мой, так исступленно мне еще никогда не доводилось целоваться: так, что губы потом горели весь следующий день. Правда, тогда мы тоже целовались, но сейчас не об этом. Так вот, когда мы оторвались друг от друга, я был уже без рубашки, а он без брюк. Когда только успели? И от такого его полураздетого вида, от того, что я прекрасно видел через последний тонкий слой ткани, что он хочет, черт возьми, хочет меня (а что со мной творилось, не передать), — я растерял остатки разума и последние жалкие крохи стеснительности и сполз по нему на пол, стаскивая с него трусы до колен. А этот глупый дорогой мой человек решил застесняться, зачем-то прикрылся рукой и сказал: — Ты уверен?.. Как будто, за шестнадцать лет ожидания я все еще не определился, чего хочу. И кто из нас бестолочь? Я был уверен. О, как я был уверен. Настолько, что облизал его всего, и даже отстранился, когда он попытался оттянуть меня от себя за волосы. Еще чего не хватало: он весь мой, до последней капли. — Дурачок, — увы, профессор совершенно разучился говорить обидно. А вот голос и руки у него ого-го как дрожали. Я, конечно, тоже волновался, но, чтобы представить его кровать, широкую, удобную, у меня сил хватило, и я аппарировал нас обоих в спальню. Кровать была, но узкая даже для одного и у самой стенки. Колдовать и трансфигурировать ее нам было некогда, мы свалились на нее и совершенно запутались в руках, ногах и одежде. Ну ладно я, я пробовал только с женой, она выходила ко мне всегда раздетая и кровать у нас была в полспальни, но почему Снейп-то ведет себя так, словно он тоже не знает, что делать? Лежит подо мной и смотрит одновременно и сердито, и просяще, и растерянно. И вот наверное от того, что сердито — это больше всего завело. Мне и так не надо было много, а тут я просто стащил с себя уже совсем мокрые трусы и проехался несколько раз членом по его бедру и паху, кончил и от сладкого облегчения застонал прямо ему в ухо. Почему я так быстро с ним? Я, прежде чем прийти, дважды дрочил в душе, иначе я бы взорвался. Я сказал вам это? Ну ладно, что было, то было, не стыжусь. Потом мы лежали, обнимались и шептали между поцелуями, что надо бы раздеться до конца, и трансфигурировать кровать пошире, и достать смазку. Поспорили, кто будет сверху. Никто не хотел. Представляете? Я просто не умел и стеснялся, а он боялся, что мне будет больно. Но я же упрямый гриффиндорец — я победил. И мне еще никогда не было так хорошо — и горько и сладко одновременно — как тогда, когда я, уткнувшись лицом в подушку и оттопырив задницу, чувствовал и телом и душой, что во мне он — человек, которого я ждал шестнадцать лет, любил шестнадцать лет, и который пять раз меня отталкивал, а на шестой — не смог. Второй наш секс был прекрасен. Но вы просили только о первом — о нем и рассказал. На узкой кровати, в носках, стукаясь локтями в стенку, стесняясь, ругаясь, кто сверху — и в результате мне хватило только потереться о его голую кожу. Зато я классно ему отсосал. Он сам мне потом признался, что ничего лучше у него не было за всю его жизнь.