Дезориентация во времени

Внезапно Глеб очнулся. Будучи будто вырванным из глубокого сна, он дёрнулся и с недоумением повел головой, медленно осматриваясь. Вокруг было темно, и лишь на одной обшарпанной белой стене полупустой маленькой комнаты светилась полоса лунного света, который шел из небольшого окошка под потолком. По этому пятну было понятно, что на окне решетка. Мужчина сидел на жесткой кровати, ощущая спиной холодную стену, и тяжело дышал. Он был дезориентирован, не понимал что происходит. Только что он был... Где-то не здесь. Что произошло? Как он сюда попал? Все эти мысли роились у него в голове, а сам он сидел, будто боясь шевельнуться, лишь пытался унять участившееся дыхание. За стенами изредка, но четко были слышны чьи-то голоса, очевидно, стены были тонкие. Затем младший Самойлов пробежался взглядом по своему телу. На нём была больничная роба в едва заметную, синюю вертикальную полоску, привычных очков в круглой оправе на нём не оказалось. Мужчина зябко повёл плечами и зевнул в кулак, зажмурившись. Ему казалось, что он всё ещё спит, что сейчас ляжет на кровать, а рядом будет сладко спать Татьяна, изредка улыбающаяся во сне, что утром снова противно зазвонит телефон и директор, на том конце провода, вынужден будет читать нотации ему, взрослому мужику. Но чуда не случилось. Глеб больно сжал руку. До него только дошло, что это был не сон, а он сам находится в психиатрической больнице. – Помогите! – неожиданно для себя и не своим голосом крикнул он, бросаясь к окну с решеткой, затем - к металлической двери с тяжелым засовом, – Таня! Дима! – младший Самойлов отчаянно стучал в дверь, надсадно хрипя, продолжая звать по имени. Он пытался царапать ногтями металлическую поверхность, в попытке освободиться, метался как раненый зверь. Мужчина спрятался в углу и начал рыдать, обняв себя и глядя куда-то вперёд нечитаемым взглядом. Остальные пациенты наблюдали за ним из другого угла палаты. Внезапно дверь с глухим ударом открылась, желтоватый жидкий свет залил комнату, и две огромные тени двинулись к Самойлову. Двое санитаров схватили его под руки и поволокли к кровати, не обращая внимания на его выкрики. – Не шуми, юродивый! – гаркнул один из них, привязывая Глеба ремнями к ненавистной жёсткой кровати. Затем он повернулся, обратившись к коллеге, – Позови главного и Надьку, этот слишком буйный. Второй санитар кивнул, всё также сохраняя каменное выражение лица и тяжёлыми шагами удалился из палаты. В коридоре раздалось "Надежд Пална, зовите главного, и в двадцатую срочно". Спустя несколько минут в комнате горела тусклая лампа, над Самойловым толпились санитары, главный врач и старшая медсестра. Психиатр стоял, глядя на Глеба сквозь стёкла очков, чуть прищурившись, и изредка теребя большим пальцем куцую бородку. – Что же мы будем с ним делать? – причитала Надежда Павловна, глядя на Анатолия Ивановича. Тот лишь покачал головой, вновь обратившись к пациенту. – Как вы себя чувствуете, молодой человек? – поинтересовался врач, продолжая внимательно глядеть на пациента. Тот лишь жмурился от света лампы и тихо стонал, закрыв лицо руками. – Я чувствую себя крайне отвратительно. У вас не найдётся, часом, верёвки с куском хозяйственного мыла? – хрипло отозвался Глеб, искривив лицо в жуткой гримасе. Глаза его цвета льда, весеннего неба, обрамлённые редкими ресницами, болезненно блестели из тёмных глазниц. По впалым щекам, которые были испещрены, появившимися за небольшой срок, морщинами, непроизвольно катились слёзы. Мужчина то и дело облизывал сухие синюшные губы, изредка поджимая их. Анатолий Иванович, продолжая дежурно улыбаться и смотреть на пациента пронзительными карими глазами, спросил: – Глеб Рудольфович, вы помните, как оказались здесь? Младший Самойлов ничего не ответил, словно, впав в транс. Перед глазами стоял тот злополучный день. Вадим, соскользнувший с перил балкона. Скорая помощь, полиция, арест, подписка о невыезде, судебные разбирательства, доказательство невиновности, за отсутствием вещественных доказательств, отъезд в подмосковное Одинцово, попытки забыться с помощью очередной рюмки коньяка или водки, наркотики, помогающие постичь нирвану. Всё безуспешно. Сейчас мужчина видел себя, словно, со стороны. Он был обезумевшим стариком на обломках трона смерти, корона готического принца давно валялась где-то в углу, уже руин, замка иллюзий, а верные друзья стали палачами, не желавшими марать руки, и ждавшими его собственной кончины. Родные люди были где-то там, в другой жизни, настоящей. Где он бодрый мужчина, состоявшийся музыкант, изредка примерявший роль всяких демонов, где нет ни этих людей в белых халатах, задающих тупые вопросы, и которые глядят на тебя с кривой улыбкой и презрением, ведь знают, что твои дни закончатся именно здесь, ни жёстких ледяных коек с ремнями и, почти, стлевшим постельным бельём, тонких стен, на которых облупилась краска грязно-голубого цвета, и зарешёчаных окон, со ржавыми прутьями. Глеб снова сорвался на крик. Крик, схожий одновременно с воем раненого зверя и криком новорожденного ребенка. – Надежда Павловна, принесите пациенту Самойлову те самые таблетки, которые он получил по приезду. После завтрака отправите его к Якову Александровичу, – бросил Анатолий Иванович медсестре. На что та быстро-быстро закивала и, не совсем летящей походкой, удалилась из палаты. Затем доктор Филатов обратился к двум санитарам, – А если вы его ещё раз потащите, как мешок с картофелем, вас попрут к чёртовой матери! Сказано же было – индивидуальный подход, уход за пациентом и полный курс реабилитации. А не взяли под мышки и кинули на койку. Идиоты, – прошипел он, поправляя халат и направляясь к выходу, – И развяжите его. Санитары молча выполнили поручение главврача и удалились, погасив свет. Комнату, как и прежде, освещала тонкая полоска луны. Лишь спустя некоторое время вновь лязгнула дверь – медсестра принесла лекарство Глебу. – Примите это, Глеб Рудольфович, – голосом, намного выше своего, произнесла женщина, поднимая музыканту подняться. Тот расфокусированным взглядом смотрел на неё. – На... Наденька, я это не буду... – полушептал, полушипел мужчина, запрокидывая голову. От такого нежного обращения, пухлые щёки медсестры вспыхнули багровым румянцем. – Нужно, Глеб Рудольфович, нужно. Больше вам эти таблетки никто давать не будет. Пообещайте, что сейчас примете лекарство, – настаивала она. После десяти минут уговоров мужчина сдался, проглатывая ненавистные таблетки, которые встали поперёк горла, и запивая их водой, чуть солоноватой, отдающей металлом. После этого Глеб упал головой на подушку, зажмурившись и сжав край одеяла до побелевших пальцев. Становилось легче, но в голове отчётливо слышался какой-то стук. На соседних кроватях кто-то часто вздыхал, а после ухода Надежды Павловны, начали оживлённо разговаривать. К койке Глеба подошёл некто высокий, худощавый, чья тень походила на скелет. Он опустился на кровать, отчего та едва скрипнула. Незнакомец потряс младшего Самойлова за плечо, на что тот промычал что-то невнятное. – Эй, мужик... ты это... живой там? – раздался густой голос. Глеб с трудом разлепил веки, глядя на соседа. Тот смотрел на него немигающим взглядом, отчего мужчине стало не по себе. – Кто вы, и что вам нужно? – отозвался он, чуть сощурившись. Мужчина закашлялся в кулак, отвернувшись. – Митяем меня кличут. Я это... Спросить хотел, ты откуда такой буйный к нам? И на кой ляд тебе утром к Яшке шаркать? – поинтересовался первый. Самойлов приподнялся, едва не сплюнул от злости, но сдержался, прошипев что-то себе под нос, внимательнее осмотрел соседа, почти что прожигая его взглядом.