Огни ночного Токио

За окнами сгущалась темнота, и последние красноватые отблески солнца гасли на мокрых крышах — недавно прошла гроза. Лайт сидел за столом в одной пижаме и босой, тщательно выводя в Тетради Смерти иероглифы чьих-то имен. Он исписал почти целую страницу мелким почерком в три столбика, потом отложил ручку в сторону, с наслаждением потянулся и негромко попросил: — Рюук, открой окно. — Тебе надо, ты и открывай, — недовольно отозвался тот с кровати, — а мне лень. — Не откроешь — я последнее яблоко съем, — лукаво улыбнулся Лайт. Уже почти стемнело, в комнате горела только настольная лампа, и желтоватый неяркий свет смягчал черты Лайта, отчего казалось, будто не восемнадцать ему, а всего каких-нибудь пятнадцать. И эта невинно-лукавая улыбка, которая днём на лице Лайта смотрелась бы чужой, сейчас очень шла ему — любой человек, окажись он в этот момент в комнате, залюбовался бы. Рюук на Лайта не смотрел. Подумаешь, улыбается мальчишка! А красное яблоко в его руке, уже поднесенное ко рту и почти соприкоснувшееся с мягкими губами, — вот что действительно важно. — Ну ладно, — пробурчал шинигами, взлетев с кровати, повернул ручку и распахнул окно настежь. — Наслаждайся. И яблоко отдай! — Держи, — Лайт, все так же улыбаясь, протянул руку с зажатым в ней сочным плодом. Рюук грубо выхватил желаемое, слегка оцарапав при этом когтями ладонь юноши, и мгновенно проглотил. Лайт некоторое время наблюдал за ним, облизывающимся, ещё немного злым, а потому таким забавным, потом спросил негромко: — Скажи, а шинигами любят дождь? Рюук слегка озадачено посмотрел на него, словно не понимая, к чему подобные вопросы, потом заговорил: — В нашем мире нет дождя, Лайт. Только скалы, пыль и старые кости. Серое небо и серая земля — бессчётное множество оттенков серого. Шинигами неоткуда знать, что такое дождь. Большинство не помнит, кем они были прежде: может, людьми, может, кем-то ещё, а может, сразу такими и появились. А те, кто помнят, быстро забывают. Тем немногим, которым удаётся побывать в мире людей, обычно нет дела до подобных явлений, хотя некоторым нравится дождь — он так забавно щекочет, когда проходит сквозь тело. Впрочем, я знаю одну шинигами, которая не любит мир людей именно из-за дождя. Я же предпочитаю летать под дождём в своей материальной ипостаси — мне нравится, как капли стучат по крыльям. А ты любишь дождь, Лайт? Мне казалось, ты не интересуешься такими вещами. Лайт едва заметно кивнул — кажется, не столько услышанному от Рюука, сколько собственным мыслям — подошёл к открытому окну, опершись руками на подоконник и глубоко вдохнув прохладный воздух, и только потом ответил: — Я действительно мало внимания обращаю на подобные явления, но гроза мне, пожалуй, нравится — этакое безумство природы. Правда, любоваться им я предпочитаю из окна и не понимаю тех сумасшедших, которые норовят высунуться под ливень. А вот после грозы бывает приятно прогуляться, ведь воздух тогда особенно свежий, такой, каким он больше никогда не бывает. Помню, однажды мы всей семьей гуляли в парке, и нас застала гроза. Пришлось бежать к ближайшему магазину, чтобы переждать ее под крышей, но зато потом было приятно возвращаться домой. Еще у нас с отцом был тогда очень занятный разговор... — Лайт на мгновение прикрыл глаза. — Да, тогда я еще любил такие разговоры, а сейчас у нас с отцом накопилось слишком много противоречий, чтобы мне это нравилось. И я давно отвык разговаривать с кем-то по душам. Он присел на подоконник, прижавшись затылком к оконной раме, и улыбнулся, как показалось Рюуку, немного грустно. Шинигами иногда думал, что же Лайт на самом деле чувствует к своей семье — действительно любит или играет роль идеального сына даже перед самим собой. Но Рюук в человеческих чувствах не слишком разбирался, и потому понять не мог. Ему хорошо были знакомы только два — любопытство и эгоизм. Последнее, по его мнению, Лайту тоже было очень даже свойственно. Потом мысли шинигами плавно потекли в другое русло: "Интересно, а Лайт осознает, что именно в этот момент он особенно красив? Вовсе не тогда, когда он холоден и отстраненно-вежлив, на все пуговицы застегнут, а сейчас: тихий, задумчивый, можно даже сказать, мечтательный. Или это, как говорят у людей, дело вкуса? В таком случае он нынче удивительно вкусный. Так бы и лизнул..." — Хочешь полетать? — предложил он. — Что? — полностью погрузившись в собственные мысли, Лайт даже не расслышал вопроса. — Полетать, спрашиваю, хочешь? Если да, соглашайся, пока я добрый. Лайт нахмурился на мгновение, потом его черты прояснились и глаза заблестели. — Да, Рюук, да! Только ты можешь подождать пять минут? Выключу свет — и пусть все думают, что я просто лег спать. Он поднялся, чтобы дойти до выключателя и погасить свет в комнате, потом вернулся к окну, вновь усаживаясь на подоконник. Лайт не беспокоился, что кто-то заметит его силуэт: уже успело стемнеть, и различить что-либо в темном проеме окна против света фонарей на улице стало проблематично. Рюук, стоя рядом, с легкостью почувствовал предвкушение, исходящее от мальчишки: и хочется, и боязно немного. Это ожидание казалось по-детски чистым, без примеси так свойственного Лайту холодного расчета. "Хм... Может, он, придавленный грузом ответственности и требований быть лучшим, еще в детстве в машинки не доиграл?" Больше всего Рюук любил именно такие моменты, когда в Лайте просыпалось что-то от ребенка, непосредственное и открытое. Но это случалось крайне редко, потому что даже оставаясь один — шинигами был не в счет — он не позволял себе расслабляться. Лайт уже успел чуть успокоиться, даже подумать, что Рюук над ним подшутил, и почти обидеться, как тот, без труда подхватив показавшееся удивительно легким человеческое тело, выскользнул в окно и резко взмыл ввысь. — Ой! — невольно вырвалось у Лайта, и он инстинктивно прижался к Рюуку, крепко обхватив руками за шею. В первый момент это оказалось неожиданно страшно: ощутить, как в лицо свистит ветер, а под босыми пятками стремительно разверзается пустота. — Чего затрясся, как мышонок? — насмешливо поддел Рюук. — Ронять тебя наземь я не собираюсь: за убийство человека без использования Тетради меня король в порошок сотрет в самом что ни на есть буквальном смысле этого слова. — Это инстинкт, Рюук, — Лайт уже немного пришел в себя, но его руки на плечах шинигами все еще были стиснуты намертво. — Эволюция пошла таким путем, что крылья у людей не появились, и им, как и всем наземным созданиям, в той или иной мере присущ страх перед высотой. Страх — один из ключей к выживанию. В любой популяции при естественном отборе выживают именно самые осторожные особи, а не те, кто лезет на рожон. И... — Лайт. — Да? — с опаской спросил тот. — Хорош мне тут лекции читать, а то как пугну ключом к выживанию! Сам не рад будешь. — И что же ты сделаешь? — подозрительно сощурился Лайт. — А то не догадываешься? — хохотнул шинигами. — Самое простое — уронить тебя и поймать у самой земли. Страху натерпишься хорошо если не до мокрых штанов. Или могу пониже спины настучать. Я слышал, у людей популярен этот метод наказания... — Подобные способы, — возмутился Лайт, — уже давно признаны негуманными во всех цивилизованных странах. В некоторых ребенок даже может подать в суд на родителей, если те применяют к нему физические методы наказания. — Коне-е-ечно, — протянул Рюук, ухмыляясь во всю пасть. — Вот только на меня ты все равно никому пожаловаться не сможешь. Лайт поморщился, отворачиваясь, — и спор с шинигами мгновенно отодвинулся на второй план. Под ними расстилался Токио. С высоты город напоминал новогоднюю светодиодную гирлянду, спутанную клубком и брошенную на темную ткань. И даже с нескольких сотен метров было видно, что город до сих пор не спит и не уснет вовсе: двигались по улицам огоньки машин, подмигивали вывески крупных круглосуточных магазинов, сияли подсветки в парках и скверах. От высоты захватывало дух, а стоило Лайту подумать, что от него останется, если — спасите боги всех времен и народов! — все-таки доведется упасть, как сердце сбивалось с ритма и хотелось крепче прижаться к Рюуку, вцепиться, не отпускать... Нельзя сказать, что Лайт отличался чересчур богатым воображением, но сейчас оно работало явно сильнее обычного. — Не дрожи, — фыркнул Рюук, — я же сказал, что не выпущу тебя. Лайт поднял на него глаза: широко распахнутые, блестящие. Зрачки были расширены не то из-за темноты, не то из-за остатков того самого инстинктивного страха, о котором он только что рассуждал с таким важным видом. Рюук оскалился — даже по его меркам это было довольно забавным, учитывая, что разглагольствовал Лайт, болтаясь между небом и землей по его, Рюука, милости. Заметив, что шея Лайта чуть поблескивает от выступившего, несмотря на холод, пота, шинигами не удержался и провел языком по влажной коже. Мальчишка еще шире распахнул глаза и несколько мгновений пристально смотрел на него, потом просто отвернулся, глядя на город. Лайт любовался и в то же время немного жалел, что не может посмотреть с высоты на город днем: его бы тогда непременно заметили. Он был уверен, что днем открывшаяся панорама выглядела бы еще более величественно — ночная темнота, лишь немного разбавленная светом бесчисленных фонарей, стирала детали. Но зрелище все равно было прекрасным. А на непонятное чувство, вызванное странной выходкой Рюука, он старался не обращать внимания. — Спасибо, Рюук, — негромко сказал Лайт. — Это действительно чудесно — смотреть на город с высоты. Жаль только, что нельзя повторить то же самое днем: слишком опасно. Но все равно редко кому удается увидеть подобное: большинство людей проводит всю жизнь на земле, и даже с крыши небоскреба вид не тот. Завтра я обязательно куплю тебе много яблок. Должен же я как-то отблагодарить тебя за такое, верно? — Экий ты нынче добрый, — хмыкнул Рюук, перехватывая Лайта немного по-другому — видимо, так было удобнее. Тот тихонько вздохнул, уткнувшись носом в костлявое плечо и стараясь не думать, что за чувство вызвали в нем когти шинигами, слегка, совсем не больно задевшие тело сквозь ткань пижамы, и большая ладонь, весьма чувствительно сжимавшая его ягодицу. Казалось, никакой двусмысленности в этом не было — Рюук просто держал парня, одной рукой подхватив под зад, а другой придерживая в районе лопаток, так что тот почти прижимался грудью к его груди и смотрел на город через плечо. Но все же что-то странно екнуло внутри, и тело слегка напряглось. — Я умею быть благодарным, Рюук, — Лайт чуть отстранился, чтобы заглянуть шинигами в глаза, — но только в том случае, если я получаю нечто действительно особенное, как этот полет над городом. Мне безумно нравится, и я пока не хочу спускаться, даже несмотря на то, что уже замерз. Все-таки наверху холодно. — Не очень-то похоже, что ты замерз, — бог смерти не спешил верить. — Ты очень даже теплый, — и он снова медленно провел по шее Лайта своим прохладным языком. — Вот, я же говорил! Лайт поежился, утыкаясь носом в угловатое плечо. Влажную кожу на шее обдало прохладой, а по спине побежали мурашки. А потом он, не успев подумать, что делает, обхватил Рюука ногами за талию. Конечно, можно было сослаться на то, что так удобнее — и только, но это едва ли являлось правдой от начала и до конца. Вот только признаться себе, что он хочет шинигами, было тяжело. Лайт прижимался крепче и мысленно оправдывался тем, что это все из-за адреналина, буйных подростковых гормонов, интимности происходящего... — Лайт, — негромко позвал Рюук. Теперь он облизывал ухо юноши. — О чем ты опять задумался? — Я чувствую себя немного странно, — Лайт счел за лучшее не уточнять, в чем именно эта странность заключалась, — и пытаюсь понять, что именно является причиной этому. — А скажи мне, Лайт, — с немного насмешливым любопытством поинтересовался шинигами, — эта странность исчезнет, если ты поймешь причину? — Ммм... не думаю, — прозвучало в ответ с некоторой заминкой. — Тогда не кипяти себе мозги. А если хочешь что-то сказать или сделать, то говори или, — речь прервал короткий смешок, — делай. Лайт счел за лучшее промолчать и, положив руку Рюуку на затылок, какое-то время поглаживал его волосы у основания шеи, где они были более мягкими, отрешенно наблюдая, как внизу проплывает город. "Интересно, каким образом Рюук летает, если он почти не взмахивает крыльями — только когда меняет направление или хочет разогнаться... Впрочем, законы физики к нему вообще едва ли применимы". Сцепив руки в замок на шее шинигами, Лайт слегка отстранился, заглядывая ему в глаза. Он не знал, поймет ли шинигами его желание, а если поймет, то как отреагирует, но все же не стал ничего произносить вслух: слова попросту отказывались идти с языка. Но взгляд, кажется, получился достаточно выразительным. Лицо Рюука расколола пополам зубастая ухмылка, а рука, поддерживающая Лайта под лопатки, медленно поползла вниз, слегка задевая когтями. Тот прогнулся, прижимаясь ближе, когда большая прохладная ладонь чувственно погладила поясницу. "Кажется, я играю с огнем. В правилах Тетради написано, что для шинигами секс с человеком невозможен, но... разве мне кто-то давал гарантию, что там все, от первого и до последнего слова — правда?" Продолжая ухмыляться, Рюук позволил Лайту сползти чуть ниже, и тот сквозь тонкую ткань пижамы без труда ощутил довольно внушительную выпуклость, натягивавшую ткань черных штанов немного ниже кованой пряжки на поясе. — "Нельзя" не означает "не буду", — спокойно сказал Рюук, пристально глядя на парня. — Но и заставлять тебя я не стану. Алые глаза шинигами, казалось, горели ярче огней внизу. Впервые в жизни Лайт поверил, что выражение "тонуть в чьем-то взгляде" — чуть больше, чем красивая книжная метафора. — Нельзя сказать, что я придавал большое значение тому, где и как лишиться девственности, но шанс сделать это в воздухе над ночным Токио, пожалуй, не стоит упускать. Рюук неожиданно расхохотался. — Вообще-то, — пояснил он, отсмеявшись, — я собирался спуститься и заняться с тобой сексом на твоей же кровати, но в воздухе, пожалуй, будет гораздо интереснее, хотя и сложнее — для тебя, конечно, не для меня. И мне придется все же отпустить тебя ненадолго. — Зачем еще? — сразу насторожился Лайт. Подобное в любом случае было бы слишком рискованно. — Затем, чтобы перехватить по-другому, — прозвучало в ответ насмешливое фырканье. — Насухую я просто не смогу в тебя войти, придется помудрить с подготовкой. Но пальцами тоже не получится — из-за когтей, так что... — Рюук пошло облизнулся, и Лайт почувствовал, как стало жарко щекам. Он и забыл, что способен краснеть. Чувствуя, как что-то сжимается в животе, Лайт медленно расцепил руки и положил ладони Рюуку на плечи. Тот не стал дожидаться, пока парень хоть немного разведет ноги, крепко обхватившие его талию, и просто на несколько мгновений стал нематериальным. Слабо вскрикнув, Лайт полетел вниз. Казалось, он падает целую вечность, но при этом город внизу приближался слишком, слишком стремительно. Огни ослепляли, танцуя в зрачках желто-красно-оранжевой метелью. И жесткие холодные руки, крепко, едва ли не до хруста в костях стиснувшие его лодыжки, оказались полной неожиданностью. Крошечная доля мига — и Лайта завертело, а потом он обнаружил, что летит над городом вверх тормашками. "И все-таки это страшно", — промелькнуло в голове. — Обхвати меня руками, и покрепче, — требовательно прозвучало сверху. Лайт послушно обвил руками узкую талию Рюука, прижимаясь щекой. Он попытался сообразить, как именно руки шинигами перепутаны с его ногами, но потерпел поражение. Впрочем, если судить по ощущениям, держали его достаточно надежно. Затрещала ткань — с одеждой, в отличие от ее обладателя, Рюук церемониться не собирался. Потом Лайт почувствовал, как по его коже заскользил прохладный язык. Чуть кольнули когти, когда шинигами на удивление аккуратно раздвинул его ягодицы. Почувствовав, как язык Рюука касается его самых интимных мест, Лайт шумно вздохнул и зажмурился. Ощущение было странным, но скорее приятным, чем нет. И определенно весьма возбуждающим. Он чувствовал, как его член, начавший вставать еще до того этого, сейчас становится все больше и тверже с каждым мгновением. Рюук же сперва просто дразнил кончиком языка чувствительную кожу возле ануса, потом попытался протолкнуть язык внутрь — Лайт тихо ахнул и сжался. — Да не зажимайся ты! — недовольно фыркнул шинигами. — А то потом придется несладко. Лайт честно попытался исполнить это требование, подумав, что целоваться с Рюуком точно не будет. Конечно, он всегда тщательно моется, но все равно - прикасаться губами ко рту, ласкающему сейчас его задницу... нет уж! Или разве что под угрозой смерти. Но очень скоро из головы Лайта исчезли все лишние мысли. Сейчас для него не существовало ничего, кроме холодного ветра, почти такого же холодного языка, размеренно трахающего его в задницу, и собственного возбужденного члена, трущегося о костлявую грудь Рюука. "Я занимаюсь сексом с богом смерти... с самой смертью. Прямо единство стихий Эрос-Танатос во всей красе. Я хочу... Ай!" — не ожидавший того, что его опять отпустят в свободный полет, Лайт с перепугу взвизгнул почти по-девчоночьи. Перед глазами вновь замелькали стремительно приближающиеся огни. Но испугаться как следует он все равно не успел, потому что через пару секунд Рюук уже подхватил его, крепко прижимая к себе. — Обхвати меня ногами за талию и не зажимайся. Лайт послушно выполнил это требование, чувствуя, что сейчас ему придется ой как несладко. Конечно, его анус был влажным от слюны Рюука, но хватит ли такой смазки, чтобы... Додумать эту мысль он не успел — замер, ощутив, как туда упирается головка члена шинигами. А в следующее мгновение Рюук, слегка раздвинув ягодицы Лайта, принялся буквально натягивать его на себя. Тот зашипел, было больно, хоть и не так кошмарно, как он подсознательно ожидал. — Да расслабься ты! — кажется, шинигами злился. — Легко тебе... говорить! — прерывисто выдохнул Лайт. — Такое ощущение, что ты меня на кол насаживаешь. Но несмотря на боль, ощущение, как толстый член заполняет его до предела и даже сверх, возбуждало. Лайт вцепился в плечи Рюука, изо всех сил стараясь сосредоточиться на том, чтобы дышать размеренно и глубоко. Вдох, выдох, вдох, выдох — и боль понемногу отступила. К счастью, Рюук не начал двигаться сразу, дав ему привыкнуть. Почувствовав, что Лайт слегка расслабился, шинигами сильнее сжал его ягодицы и подтолкнул вверх, потом вновь насадил на себя. Лайт ахнул. Дискомфорт еще оставался, но ощущение того, как член шинигами при движении давил на простату, было на редкость приятным. Еще несколько движений — и он уже сам забился в хватке Рюука, двигаясь навстречу, выгибаясь, стремясь прижаться так, чтобы одновременно тереться членом о впалый живот. Удовольствие мешалось с болью — Рюук слишком сильно вонзил в него свои когти, — но Лайт не протестовал. Он даже постанывал негромко, наверное, мог бы сдержаться, но не хотел. Холод ночного неба отступил прочь, сейчас Лайту было жарко, даже слишком. Пальцы на ногах поджимались от удовольствия. Раздался резкий хлопок крыльев — это его неожиданный любовник, тоже теряясь в ощущениях, перевернулся в воздухе. Лайт охнул: во время этого пируэта шинигами вонзился в него особенно глубоко. На миг открыв глаза, он увидел над головой огни. В том участке мозга, который еще не был окончательно затуманен от возбуждения, мелькнуло: "Вверх ногами летим". Тут Рюук снова захлопал крыльями — и городское освещение слилось в сплошную сияющую сферу, но Лайта это не пугало ни капли, ему было слишком хорошо. Рюук почти до конца выходил из него, а потом вновь вонзался по самое основание — в таком бешеном ритме, словно хотел порвать на клочки. Но это уже не вызывало дискомфорта, тело, подстроившееся под вторжение, казалось, плавилось от удовольствия, и перед глазами плясали звезды, не важно, открыты были глаза или нет. — Еще... еще... — повторял Лайт, как заведенный, даже не слыша своих исступленных просьб. Жар в теле становился все сильнее, концентрируясь в паху, а потом словно распрямилась туго закрученная пружина — Лайт выгнулся и закричал, изливаясь на живот Рюуку и чувствуя себя так, словно он падал в бездну или, наоборот, воспарял ввысь... и только когда его подхватили под спину и под коленки холодные сильные руки, он сообразил, что действительно падал. — Ты что, отпустил меня?! — Видишь ли, — голос Рюука звучал немного глухо, — шинигами в момент оргазма — те, кто вообще способен заниматься сексом — на секунду-две становятся нематериальными. Собственно, потому я и собирался вернуться и насладиться тобой дома на кровати, просто идея потрахаться в воздухе показалось мне очень интересной. К тому же мы поднялись достаточно высоко, а я быстро пришел в себя, так что обошлось. — И, конечно же, ты не счел нужным предупредить меня, понадеявшись на везение! — Лайт был не на шутку возмущен. — А если бы ты завис в кайфе, а я за это время благополучно долетел бы до земли? — Не долетел бы. Думаешь, я первый раз с людьми трахаюсь? — немного насмешливо поинтересовался Рюук. — Я прекрасно знаю, что мне требуется не больше трех секунд по вашему исчислению, чтобы прийти в себя, и в воздухе перемещаюсь уж точно быстрее, чем ты. Лайт замолчал и сердито нахохлился в его руках. Анус слегка саднил, между ягодиц было влажно и липко — сперма подтекала и глубокие царапины, оставленные когтями Рюука, похоже, до сих пор кровоточили, а холод, отступивший было, вновь принялся за него, и даже сильнее, чем раньше. — Чего опять затрясся, мышонок? — шутливо спросил шинигами. — Замерз? — Рюук, прекрати, какой я тебе мышонок? Дурацкое сравнение. — Мышонок, мышонок! — засмеялся Рюук и начал стремительно снижаться. Пару минут спустя он с Лайтом на руках приземлился на подоконник. — Кстати, а где мои штаны? — Так я же их того... посередине совсем порвал, видимо, в процессе свалились, — пояснил Рюук, опуская Лайта на пол. Тот поежился и на плохо гнущихся ногах побрел к шкафу. В комнате было прохладно, но все же не так холодно, как в вышине над городом, и Лайт, только попав в тепло, ощутил, как сильно он все-таки замерз. Вытащив из шкафа банный халат, которым обычно не пользовался, предпочитая переодеваться после душа сразу в пижаму, юноша зябко закутался в него и побрел в ванную. Горячая вода быстро привела Лайта в чувство. Он смыл с себя успевшую засохнуть кровь и сперму Рюука, которая имела странный голубоватый цвет. Коснулся саднящего, едва сомкнувшегося ануса — стоило попытаться протолкнуть внутрь палец, и тот вошел внутрь почти без сопротивления. А потом Лайт еще почти четверть часа стоял под струями горячей воды, дожидаясь, пока блаженное тепло не пропитает каждую мышцу, каждую косточку. "Бедная моя задница, — подумал он. — Несмотря на приятные ощущения, это был довольно жестокий эксперимент". Однако стоило представить, как Рюук прижимает его к кровати и жестко берет сзади — и в паху горячо потянуло. Нахмурившись, Лайт решительно повернул вентиль, делая воду почти ледяной: "Нет уж, на сегодня достаточно сексуальных экспериментов, мне нужно немного остудить пыл". Казалось, душ немного взбодрил его, но стоило Лайту дойти до постели — и он практически свалился, забираясь под одеяло и сворачиваясь клубком. — Яблок завтра купить не забудь, — напомнил Рюук. — Угу... куплю... — раздалось в ответ сонное бормотание. Когда шинигами подлетел к кровати, Лайт уже спал. Рюук ухмыльнулся: спящим Лайт не терял своей притягательности, но при этом выглядел на удивление невинно. — Надо будет непременно повторить это, — облизнулся шинигами. — И только попробуй не купить мне завтра яблок!