hope

      Вы когда-нибудь мечтали о том, чтобы перестать думать? Может, о чем-то конкретном или вообще в целом. Сейчас, в данный промежуток времени, когда пожелтевшие листья, полусгнившие и унылые, припорошило снегом, Феликс мечтает лишь об одном — перестать думать. В целом ли или о чем-то конкретном — не важно, лишь бы голову не разрывало от мыслей, в ушах не звенело, а перед глазами надоедливо не бегали черные пятна.       Дрожащие от холода ладони запускает в выбеленные волосы, путая пальцы в соломенных прядях. За что ему эти мысли, за что ему это все: этот снег, из-за которого коченеет все тело; это сердце, болезненно колющее где-то внутри; этот парень, стоящий на остановке через дорогу. Это все ломает, разрывает и убивает, буквально не дает жить малышу Феликсу, а ведь ему просто хочется любви. Чистой и искренней, как в фильмах и дорамах, любви, которой на самом-то деле не бывает — Ликс понял это на своем опыте горьком, горьком настолько, что впору морщиться. — Феликс, — тихое и неуверенное со стороны, и Ли тут же отскакивает в сторону, испуганные глаза поднимая на источник слов. — Нет! — выпаливает, кажется, слишком громко и резко, от чего сам же вздрагивает и рукой дергает, намереваясь рот закрыть, — н-не надо, — в его глазах мольба, а в голове лишь «Пожалуйста, обними меня».       Феликс не знает, что ему делать, он запутался. Запутался в собственных чувствах и эмоциях, запутался и утонул в черноте этих глаз напротив, что смотрят со страхом и такой осторожностью и нежностью, что Ликс готов простить все, что угодно. — Пожалуйста, Ликс, давай поговорим, — Чанбин не осмеливается подойти ближе, так и стоит на расстоянии двух метров с вытянутой рукой, будто хочет коснуться, но невидимая стена не позволяет, — ты все не так понял. Я… Я не то имел в виду, правда. — Не то ты имел, когда? Когда посылал меня к черту, или когда, — голос предательски дрожит, но Феликс продолжает, — в открытую поржал над моими словами? Знаешь, хён, довольно обидно, когда в ответ на свое признание слышишь насмешку, — его губы кривятся в грустной полуусмешке.       С каждым словом, что слетает с губ Ликса, Чанбин мрачнеет на глазах, становится все чернее и чернее, словно грозовая туча, готовая вот-вот низвергнуть шквал молний и проливного дождя. Каждое слово ранит, но Бин понимает — заслужил. Заслужил все то, что услышал и, наверно, услышит, ведь, кажется, Феликсу еще есть, что сказать своему горе хёну, который стыдливо прожигает глазами припорошенную снегом землю. — Ты же знаешь, я был пьян. Наверно, даже слишком, — в который раз он повторяется, в который раз говорит эти слова в надежде, что Феликс как всегда поймет, как всегда простит и как всегда скажет свое извечное: «Ничего страшного, хён, все нормально».       Но Феликс лишь стоит, не спуская с Бина взгляда красных глаз. Чанбину кажется, что он физически ощущает боль Ликса. — Хорошо, — неожиданно даже для самого себя выдает Ли, из-за чего Со как-то совсем испуганно и ошарашенно глаза поднимает, не веря в эти слова, — но… Не подходи ко мне больше, хорошо?       Чанбину кажется, или он действительно слышит то, с каким треском расходится сердце по швам? Он отчетливо слышит гулкие удары где-то под ребрами, кожей ощущает все то, что происходит. Он доигрался. «Будь по-твоему», — думает Чанбин, молча кивая на просьбу Феликса.       И почему он только сейчас, когда уже, кажется, ничего не исправить, понял, что доигрался. Понял, как нужен был ему Феликс с его доброй кошачьей улыбкой, его солнечными веснушками и объятьями, теплыми и родными настолько, что хочется ощущать постоянно. — Еще раз прости, малыш, — шепчет сбито в спину уходящего Феликса.       Вернуть все, как было, повернуть время вспять — Чанбин сделал бы что угодно, лишь все вновь стало хорошо. Чтобы Ли вновь бесконечно приставал с кучей бесполезных вопросов, чтобы лез обниматься по поводу и без, чтобы смотрел своими невозможными глазами лишь на него.