Наши зависимости

Если я часть твоей судьбы, то ты вернешься, если нет — пошел в жопу.

— Да черт его знает. Карелин сделал последний глоток и кинул пустую бутылку с дивана прямо на пол. Кажется, она разбила что-то или разбилась сама. Неважно, сейчас не до того. Сейчас бы привести себя в чувства напоследок, а потом кануть в небытие и с концами. Потолок над головой медленно кружится, медленно раскачивает своим движением уродскую стеклянную люстру. Еще чуть-чуть и стошнит. Слава прикрывает рот рукой и, тяжело раскашлявшись, отворачивается от ноутбука, но от включенной вебки хрен спрячешься. — Опять курить начал, да? Мало того, что спивается, так еще и под никотином, — из компьютера раздается раздраженное бурчание Светло. — Заебал уже, честно. Цветы на твою могилу носить не стану. Карелин тихо хмыкает, перед тем, как зайтись в новом приступе. Что-то раздирает горло изнутри, будто палицей, уже цепляется за трахею своими когтями. Нет, это далеко не никотин, просто бессилие перед реальностью бурлит в груди. Скоро к глотке подойдет, и тогда можно захлебнуться. — Этот человек не стоит твоей печени и уж тем более твоих легких, бро, — лицо Фаллена исказилось то ли в отвращении, то ли в сомнении. Глаза слезятся, не разобрать. — Еще пара месяцев в таком же духе, и нам придется собирать тебя по частям, вернее — по органам. — Заткнись, а? — правая рука непроизвольно нащупывает в кармане полупустую пачку Dunhill. — Я просто устал, неделя была тяжелая. — Ты бухал не прерываясь — понятно, что тяжелая. Не хочу играть роль твоей мамочки, Славче, но с зависимостями тоже нужно бороться. — Блять, если я захочу перестать курить или пить — перестану. Мне стимул не нужен. — А я не про эту зависимость. Картинка на экране на секунду зависла. Этой секунды хватило, чтобы зажмурить глаза и тяжело выдохнуть, но дыхание все равно сперло. Неприятно, когда люди видят твои слабости или зависимости, называйте, как хотите, но куда хуже, когда их пытаются лечить, раздирая голыми руками. Прошлое — не опухоль, его нельзя просто взять и удалить из тела. Реабилитация будет слишком долгой, а пустота в груди — всепоглощающей. — Все ведь хорошо, — Слава прошептал это как-то совсем надрывно, словно его словам не верят даже стены, словно улыбка на лице облегченная, а не измученная. — Все же хорошо? Просто скажи, что все хорошо. Блять… — Возьми себя в руки, — голос Фаллена едва заметно дрожал. — Откуда мне знать, что за хуйня с тобой творится. — А нету никакой хуйни, понимаешь? В этом-то вся беда, что в моей жизни уже давно ничего нет. — Блять, тебе скоро тридцатник стукнет, перестань загоняться, как школьница… Коллапс был близок, и был он всегда в его голове. А дальше — только пустота, она пугает, и она же зовет. Оставалось сделать что-то около шага, руки уже дрожали, глаза закрылись. Раздался звонок. На всю квартиру. Как биение маятника прямо по голове, он привел парня в чувства. Слава широко распахнул глаза и стал облегченно глотать воздух, словно выброшенная на берег рыба. — Это еще что? — В дверь позвонили. — Ты кого-то ждешь? — Светло удивленно вскинул брови. — В таком уродском виде… — Никого я не жду, — Карелин с сомнением покосился на входную дверь. — Ладно, перезвоню минут через десять. Давай. Он захлопнул ноутбук и, нашарив под диваном тапочки, поплелся в прихожую. У двери висело старенькое зеркало, почти все заляпано отпечатками пальцев, но небритое лицо хорошо отразило. Вот же уродство, от бомжа не отличить теперь. Еще звонок. Слава встает на цыпочки и осторожно крадется в сторону входа. Пол под ногами скрипит, выдавая своего хозяина. А он тихонько припал к двери и уставился в узкий глазок. Как удар под дых. В полутьме подъезда было сложно что-то разглядеть, но знакомые вечно усталые глаза хорошо выделялись на общем фоне. Они глядели насквозь, будто точно знали — Карелин за дверью. Карелина потряхивает, а горло сжимается невидимой петлей. Карелин немного не в себе, потому что долго не ломается, ничего не спрашивает, да и сомнений в голове нет совсем. Он просто проворачивает ключ в замочной скважине, и это так громко, так противно, как будто над головой звонят колокола. Он просто распахивает тяжелую дверь слишком легко, едва не сбивая Мирона с ног. Тот пьян, сильнее, чем сам Слава. Смешно вроде, но отчего-то грустно. Зрительный контакт — разряд током, длиной в секунду. Но им хватило. Им обоим. — Хочу выпить, — прошептал Федоров, едва удерживаясь на ногах. — С тобой. Подъездная лампочка слабо мигала, дрожала вместе с дыханием Карелина. А тот лишь прислонился плечом к косяку двери и смотрел перед собой. Смотрел прямо на Мирона, как на что-то сюрреалистическое, невозможное здесь и сейчас, но вместе с тем отвратное до рвотных позывов. — Могу предложить только травяной чай. — Не мели ерунды. От тебя несет Hennessy. Неужели не поделишься? — Блять, мне, вот честно, нечего с тобой делить. — Справедливо, — мужчина улыбнулся совсем пьяно, с долей детского разочарования в глазах. — Но мне не хватает лишь ста грамм для храбрости и каких-то трехсот, чтобы сделать подвиг. — К черту твои жалкие подвиги, — Слава говорил подозрительно ровно. — Наша сказка закончилась сто с лишним бутылок назад. — У нашей сказки слишком низкий градус. Я думал, можно прийти и заказать чего-то безответственного, с оттенком вот этого опа-опа-опа-опа, но, кажется, меня затянули в дебри дремучего леса. Федоров смеялся так, словно захлебывался грязным воздухом. В подъезде сыро, у Славы в глазах также. Смотреть на этого человека теперь было вдвойне противно и больно. Хотелось с размаху врезать ему по лицу, а потом прижаться всем телом. Потому что холодно не снаружи, холодно — всегда внутри. Там вечная осень, где холод и слякоть, и озноб. А как с таким бороться никто не знает. — Уходи отсюда. Карелин сморщился и захлопнул дверь прямо перед носом мужчины. Сердце стучало где-то в горле, а пальцы нервно подрагивали. Кажется, примерно так начинается истерика. Парень прикрыл рот ладонью, медленно сползая по двери на пол. Он сидел, но он падал, все глубже и дальше. — Прости. Из подъезда раздался глухой голос Федорова. Тихий и с надрывом, надрывам начинающимся в его груди и заканчивающимся между ребер Карелина. — Слава, пожалуйста… Мне самому от этого херово, ты понимаешь? Он понимает, что угодно, но не это. И он не лекарство, чтобы обезболивать или лечить. Он — такой же больной. — Да открой же ты, блять! Я знаю, что ты стоишь за дверью. По этой самой двери ударили с какой-то звериной силой. От импульса Карелин дернулся, вставая на колени. Становилось хуже. Симптомы старой зависимости проявлялись страхом и желанием сдаться. — Я отсюда не уйду, слышишь? Я же не могу, ты, к слову, тоже! Перестань издеваться… Трещит. Выдержка уже давно трещит, и не по швам, а плотно сжатыми зубами парня, его ребрами и позвоночником. Пол под руками такой холодный, такой шаткий — совсем не дает равновесия. — Слав, — как ножом по раскрытым ладоням. — Что бы ты там ни думал, но я все еще не могу… Знаешь, я совершенно не могу без тебя. Секунды. Какой-то жалкой секунды хватило, чтобы в человеке что-то треснуло и плотина выпустила наружу все чувства, переполненные ядовитой злобой от горячей любви. Стирая слезы со щек, Карелин распахнул дверь и схватил мужчину за грудки. Схватил и прижал к себе, утыкаясь носом куда-то в шею. От столь знакомого одеколона тошнило и голова кружилась сильно. Еще чуть-чуть, совсем немного перед тем, как задохнуться. — Уходи, — Слава шептал прямо в чужие губы. — Забери все свое из моей квартиры и головы, и уходи. Парень давился слезами, чувствуя, как его безвольное тело втаскивают внутрь, как захлопывается за ними железная дверь. Он пытался что-кричать и даже пару раз ударил по крепкой груди, но его руки просто сжали между пальцев. С ним обращались, как с игрушкой. Мирон пьяно хохотал, когда подхватил свою жертву под бедра и с размаху припечатал к стене. Ледяные руки были везде, они грубо сжимали бока, оставляя след из крошечных синяков по линии ребер. Мужчина терся кончиком носа о небритую щеку и рычал почти, как животное. Висящие на стене рамки неприятно врезались в поясницу своими острыми уголками. Слава широко раскрыл рот и делал глубокие вздохи, поза не самая удобная, но кто его спрашивал? Парень едва ли соображал, что сейчас происходит, поэтому просто обхватил чужое лицо своими горячими ладонями, пытаясь наладить хоть какой-то зрительный контакт. А у Мирона в глазах чертово месиво. Там и азарт, и усталость, очень много страха, разбавленного злобой. Но стоило взглядам на мгновение столкнуться, как старшего парализовало. Он тяжело вдыхал воздух через нос, а потом сильнее прижал к себе тело, дабы оторвать его от стены. Руки дрожали, но вцепились в бедра так, словно никогда уже не отпустят. Федоров делал медленные и очень осторожные шажки в сторону спальни. Слава ухватился за его потную шею, а сам продолжал разглядывать до боли знакомые черты. Все еще противно, все еще хочется ударить, но вот сил совсем нет. Мужчина пару раз споткнулся о ковер, чуть не завалил их обоих, но именно он играл роль временной опоры, а Карелин лишь чувствовал себя тонущим в эмоциях балластом. Позволял происходящему набирать обороты и наблюдал за ним, будто со стороны. Мирон грубо цеплялся пальцами за ткань домашних штанов, пока не скинул Славу на диван, тот лишь жалобно скрипнул под давлением двух беспокойных тел. Тогда Федоров аккуратно склонился над парнем, прикусывая и немного оттягивая нижнюю губу. Сдержать гортанный стон не получилось у обоих, но если старшего почти трясло от удовольствия, то Карелину было дурно. — Это не меняет между нами ровным счетом ничего, — Слава шептал хрипло и низко. — Знаю. Федоров стащил рубашку через голову, так и не расстегнув до конца все пуговицы. Его руки едва заметно дрожали, но уверенно пробежались пальцами по череде чужих ребер. — И захуя мы это делаем теперь? — А ты хочешь остановиться? Мирон смотрел сквозь опущенные ресницы, медленно стягивая с парня штаны. Да, он хотел бы все это остановить, просто ради своей психики, но не мог. Ситуация зашла слишком далеко, и это стало понятно, когда мужчина обхватил теплой ладонью его член. Карелин лишь распахнул рот в немом крике, а на большее способен уже не был. Рука двигалась быстро и резко, слишком сильно сжимая основание. Мирон будто специально хотел сделать больнее, даже не снял свои поганые кольца. Слава морщился, но если скажет, что ему не нравится, соврет. Это та самая грань, где удовольствие перемешивается с острой болью прямо под кожей носителя. Парень шептал что-то невнятное, словно в бреду, пальцами сжимая сбившуюся простынь. Он не мог отвести взгляд от мужчины, не мог, потому что видел в этом человеке что-то невозможное. Весь его образ был слишком сказочным, только запах перегара выдавал простого смертного. — Ты готов? — Никогда не был. Федоров хмыкнул и развел его ноги в стороны, опускаясь между ними. Влажный язык нежно прошелся по контуру отверстия, и это было слишком контрастно на фоне всех его действий. У Славы задрожали колени, он на секунду свел их, зажимая чужую голову между ног, но мужчина был даже не против. Утробно заурчал и протолкнул язык внутрь. Кажется, это было выше сил Карелина, он ухватился за короткий ежик волос и простонал немного громче, чем нужно. Пытка удовольствием хуже, чем экзекуция. Когда пальцы сводит от удовольствия, парень выгибается в спине и жалобно стонет. А Мирон все понимает, он отрывается от своего занятия и снова припадает к губам. Крышу от происходящего срывает конкретно, а потом уносит очень далеко. Слава лениво отвечает на глубокий поцелуй, чувствуя, как что-то твердое упирается в его внутреннюю поверхность бедра. Заводит чертовски сильно, ведь одного осознания, что этот человек все еще хочет тебя, хватит, чтобы кончить прямо сейчас. Парень цепляется за крепкую шею, когда чувствует, как головка проталкивается между его ягодиц. Боль слишком нежная и томительная, она приносит куда больше удовольствия, чем должна. Возможно Карелин превращается в ебаного мазохиста, но трахаться со своим бывшим почти без растяжки не кажется чем-то неправильным. Да, он все еще ненавидит этого человека, но огромный член в его заднице мешает здравомыслию. Толчки грубые и требовательные. Сразу, к черту телячьи нежности. Им обоим было слишком хуево, чтобы тратить время зря. Слава не замечает, как по его щекам бегут струйки слез. То ли от удовольствия, то ли от облегчения — теперь не разберешь. Он просто чувствует, как чужие губы их сцеловывают. Диван печально скрипит под ними, грозясь вот-вот сломаться, не выдержав напора. Мирон концентрируется на ритме своих же толчков, чтобы резко сбить темп. Просто ради удовольствия на заплаканном лице, ради свежих царапин от коротких ногтей по всему телу. В какой-то момент парень сжимается вокруг его члена и сильно прогибается в спине. Можно клясться, что позвоночник хрустнул. Или терпение. Черт его знает. Федоров припадает к раскрывшимся губам, дабы проглотить гортанный стон и кончить вместе, излившись глубоко внутрь. *** — Знаешь, куда проще расстаться с тобой, чем с иллюзиями на твой счет, — Слава сделал глубокую затяжку и кинул сигарету в пепельницу. — Даже сейчас мне кажется, что я люблю тебя, но мне кажется. Только кажется. — И все опять, как всегда? — Конечно: солнце встает на востоке, трава зеленая, мы не вместе.

« И как бы плохо мне теперь ни было, есть люди, рядом с которыми исцеляется душа. Больная и усталая, она всегда тянется к тебе, трепещет и обжигается от каждого касания, но льнет к твоей груди вновь и вновь. Вот так и живем, солнце: ты в моем сердце, а я в твоем прошлом. Безрассудно влюбленный, 01.06.18 »