В моей комнате идет дождь

      Чон многое повидал и многое попробовал: курил ментоловые сигареты из мира маглов, прячась по закоулкам, пока Аргус Филч со своей кошкой таскался, пытаясь отследить бунтаря, трахал старшекурсниц, слушая как их стоны отчаянно вгрызались в холодные стены замка триумфальными когтями, думая, что этим стоит гордиться, огрызался с преподавателями, но все равно оставался лучшим учеником, играя в квиддич, занимая позицию охотника.       Он делал все, чего душа желает, но ему казалось, что по сути, получая желаемое, ничего грандиозного в его жизни и не происходит, будто все на автомате, будто все на своем месте и вся эта необузданная дурость, просто черта скверного характера, привычка. Первое время он уверял себя, что все бунтарство напускное, что он просто маленький, мозгов нет и конечно же, играл тот факт, что все с рук спускают, и еще немного пошкодить можно. Позже до него дошло, что въелось. Вся роль, на которую он не подписывался, но играл по доброй воле — въелась куда—то в кости, растворилась хаосом и, нарочито рассыпавшись пеплом, впиталась в самое нутро, чтобы уж точно не вылезти. Он настолько привык быть тем, кого хотели видеть люди, что казалось и не жил вовсе.       Для Тэ Чон Чонгук был загадкой. Он был сломлен и от того по—своему прекрасен. Он был полый внутри, пустой. Он мог в считанные секунды изничтожить, настолько сильно выходя за рамки приписанного ему великодушия, что жертву невольно бы да и посетила мысль о суициде, но потом, как—то неожиданно, мог быть самым обаятельным человеком, что будет баловать лакричными тянучками из Хосмида, укрывать собственной мантией от дождя. Он непредсказуем, словно взмах крыла расписной бабочки из сада: незначительно на первый взгляд, но разрушительно, если приглядеться лучше.       У Чонгука природа и неотъемлемая часть характера — топорная честность, хотя Ким готов поклясться, что даже ложь из его уст выглядит как железобетонная правда. Он одну за другой в своих покоях целовал невесомо и нежно, в следующую секунду кусая губы до крови, вытягивая алые соки, упиваясь с полна и не потому что любовь до гроба, а потому что он мог себе это позволить. Он мог — позволяли и другие.       От того он и не живет. В его жизни фальшивость и паршивость граничат на золотой середины блеклого настоящего, да и середина ему уже не кажется золотой, так дешевый распылитель чего—то блестящего, а на деле легко ломающийся алюминий — не более. Он функционирует за просто так и эта монета слишком дешевая, но платит, молча сцепив зубы, напялив местами треснутую маску пофигизма. Платил, до встречи с Тэ.       В этот день Хогвартс купался в осенних дождях: небеса застелило свинцовыми, мазутными тучами. Ветер неспешно, весьма умеренным дыханием сонного мира, хулиганил в просторном помещении высокой башни, куда обычно Ким таскался с потрепанным альбомом, горсткой мятных леденцов и большим вязанным шарфом, чтобы посидеть на подоконнике, порисовать токсичные, кучерявые росписи хмурого небосвода, озерную гладь и точенные линии хвойных лесов.       — Поглядите—ка, — отозвался рыжий парень, стоило Тэхёну появиться на горизонте. Об этом месте знали все ученики, но ходил сюда только он, окрестив эту башню своим убежищем, — сам Ким Тэхён пожаловал, — вновь ядовитая ухмылка старшекурсника. Он нарочито медленно сокращает расстояние, подходит вплотную, но Тэ не отходит, всем своим видом показывая, что не хер сюда соваться. Брюнет, что сидит на подоконнике, зарывается рукой в черную смоль своих волос, смеется звонко, вскоре вновь обхватывая красивыми устами девственно—чистый фильтр тяжелых сигарет. Прикуривает и выпускает туманное облако, заставляя всех присутствующих лицезреть прекрасный профиль: чуть подрагивающий веер густых ресниц, язык, что проходится по сухим губам, вздернутый нос и острую линию подбородка. Ким шумно сглатывает.       — Оставь его, — грозно протягивает брюнет, делая очередную затяжку, — и вообще, — пауза, — время перекура кончилось, идите на поле, я догоню.       — А тебя я попрошу остаться, — он упирается затылком в косяк, смотрит на Кима пристально и улыбается. Его улыбка режется больно, потому что непростительно ровная, искренняя, — извини, я слышал, что посети однажды норку кролика и он не вернется. Будь добр, не ищи другое убежище, иначе мне трудно будет тебя выследить, — Тэ чувствует, как сжимается внутри, пугливо мечется глазами по лицу парня напротив, но собрав остатки самообладания фыркает, высоко задрав подбородок, проходит на противоположную сторону и отворачиваясь, достает альбом с карандашом.       У Чонгука дикий интерес, что слепит глаза неоновый вывеской, говорящей ему, что теперь—то он обязан подойти. Он огибает перила, выбрасывает дотлевший бычок в окно и садится рядом, смотря в упор.       — Ты мне мешаешь, — шумно выдыхает сероволосый Тэ, на что Гук хмыкает довольно.       — Да ладно тебе, — он цепляет пальцами подбородок и поворачивает к себе, заставляя смотреть неотрывно глаза в глаза, цеплять ту самую янтарную радужку, упиваться кофейными крапинками, тонуть, без шанса на спасения, — нарисуешь меня?       — С чего бы? — одними губами. У платиноволосого сердце немеет, воздух колючками застревает в горле. Время замирает, они сидят так не одну минуту.       — Я нравлюсь тебе. По глазам вижу, а еще, — он придвигается вплотную, очерчивает холодным носом кимовскую щеку и скользит к мочке уха, обдавая жаром преисподней, — ты весь дрожишь, когда я рядом.       — Ничего удивительного, — он прочищает горло, — здесь холодно.       — Я уже минут пять обнимаю тебя, дрожь не проходит, — и до Тэ доходит элементарная истина: чоновские пальцы на талии, вплотную прижимают к своему разгоряченному телу, его мантия на тонких плечах, в шарф закутан. По телу от томного вздоха куда—то в кимовскую пунцовую щеку предательские мурашки липкой вереницей к затылку, — вот видишь? Я уверен, что нравлюсь и уж точно знаю, что полюбишь.       — Ты слишком высокого мнения о себе, — усмехается Тэхён, дразнит, касаясь носом его пылающей щеки и отстраняется.       — Вот увидишь. Ты не устоишь передо мной.       И Ким не устоял. Рядом с Чонгуком он таял, как первый снег в теплых и заботливых руках. Когда Гук был рядом мыслить трезво никак не получалось. Ким банально дышать забывал и знал, что если даст слабину, в нос ударит еле уловимый запах чабреца и свежего цитруса.       У Чона было ангельское терпение, которое распространялось только на сероволосого. Брюнет терпеливо ждал, пока оттает, оставался верен и безмолвно цвел внутри. Он никогда и ни за что на свете не позволял Киму плакать: тех, кто обижал — карал безбожно и причиной слез никогда не являлся, потому что, даже сама мысль о том, что в кимовских глазах плещутся прибрежные волны обиды, была сравнима со смертью.       Сидя на том же самом месте, они пристально следят, как полоса алого заката, больше похожая на кровавую рану, минует острые пики и мрачные верхушки елей, расплывается акварельными волнами по глади озера, окрашивая воду в причудливый, такой же как и щеки сероволосого, пунцовый цвет.       Чон ластиться словно кот, урчит довольно, глубоко и надолго вдыхая запах его кожи.       — Я люблю тебя — тихо шепчет он, мягко роняя голову, позволяя водопаду непослушный вороньих волос рассыпаться по кимовскому хрупкому плечу, — не молчи.       — Я за секунду будто бы пережил череду самых прекрасных закатов, что распластались прямо в сердце, — одними губами шепчет тот.       — И какого оно? — брюнет по—хозяйски обнимает, подрагивающими от недосыпа пальцами пробираясь под мантию и притягивая за талию к себе. Он не отпустит, он не уйдет.       — Любить тебя незабываемо, — Тэ касается губами его макушки, лба, поднимает лицо,заключая в ладони,— ты дурак и временами невыносим, но я тоже люблю тебя.       ЧОН Чонгук усмехается, целует нежно, шепча в самые уста: "У меня закатов все равно больше".