Поломанные

      Остаток утра проходит в полной растерянности. Спустя минут двадцать после того, как перед моим носом захлопнули дверь, Ди выходит ко мне сам, садится пить уже остывший кофе, пытаясь согреть пальцы о холодные края кружки, долго смотрит в окно, не притрагиваясь к еде. Выглядит уставшим.       — Ты же понимаешь, что убиваешь себя? — задаю вопрос в лоб. Ди медленно поворачивается ко мне, вцепляясь намертво взглядом, и я не то что отвернуться, пошевелиться не могу.       — Неудачно, как видишь, — хрипит, и каждое слово дается ему с трудом. Растирает горло, делает глоток жидкости, пытаясь промочить его, но голос остается прежним. — Как твои дела? — ни с того ни с сего задает вопрос, бултыхаясь неустойчиво между своей и моей реальностью.       — Лучше, чем у тебя, — признаюсь честно. — Намного, — добавляю, забрав руку, когда он накрывает ее своими длинными ледяными пальцами.       — Чем хочешь заняться сегодня? — Меня убивает его упертость и попытка делать вид, что все нормально — тоже. Наглухо.       — Провериться у психиатра. Пойдешь со мной?       — Нет, — пожимает плечами, смотрит в полупустую кружку, легко улыбается, и у меня мурашки по пояснице ползут от его такой улыбки. — Меня проверяли. Сказали, все в порядке.       — Серьезно? — не могу не съязвить.       — Ответить на пару несложных вопросов и вежливо попрощаться — это не так уж сложно. — Он кажется таким взрослым и таким уставшим, что просто невозможно оставаться равнодушным.       — Тебе нужна помощь.       Подняв на меня взгляд, от которого бросило в жар и разлилось по телу смущение, слишком откровенным он был, снова улыбнулся.       — Поэтому ты здесь.       — И чем я могу помочь? — почувствовав неладное, выкарабкиваюсь из-за стола, пятясь назад, Ди в свою очередь начинает наступать: медленно, плавно, почти изящно, если бы его болезненный вид мог придавать ему шарма.       — Побудь со мной, — так легко даются ему эти слова, и так больно жалит меня каждая эмоция, что откликается на них.       — Я и так здесь… Ди, твою мать, отойди! — до отвращения истерично на повышенных кричу ему в лицо, вместо ответа он, резко дернувшись, припирает меня к стене, сжимает руками шею, не дав даже шелохнуться, и прижимается к моим губам, свободной рукой проведя по векам, закрывает их, словно его бесит то, что он перед собой видит, а я его губ почти не чувствую, как и тела, только взбудораженные мысли, от которых плохо, и ранит, ранит ебучая ревность, ведь как живого на своем месте брата вижу, который, глядя на этого парня с теплом и любовью, просто не смог бы не ответить на его поцелуй.       Замираю.       Оставшись какой-то частью себя навсегда в этом моменте, остальное силком протолкнув в будущее.       Открываю глаза. Он смотрит прямо, остановившись и слегка прикусив мою нижнюю губу. Он слишком близко, почти во мне, морально. Трезвею. Резко втянув воздух носом и убедившись, что есть возможности для маневра, бью ему между ног с колена, подхватывая и усаживая на пол, и не испытываю ни грамма стыда.       Тыльной стороной ладони стираю с губ слюну. Перед глазами его перекошенное болью лицо, в них же уже мои слезы — просто нервы, и сейчас отпустит, но мне до судорог в сердце не нравится, что он продолжает спокойно наблюдать за мной, не делая попыток защититься, только смотрит так преданно, словно цепной пес, которому хозяин принес сахарную косточку. А он ведь сильнее. Намного сильнее меня.       — Что с тобой, парень? — спрашиваю скорее у себя, сползая спиной по стене напротив, и поджимаю к себе колени, укладывая на них подбородок. — Ди?       Вместо ответа, все так же прижимая руку к паху и морщась от тянущей мозгодробящей боли, ползет на коленях ко мне, и если бы я не был пьян от эмоций, не поверил бы сам себе, что он кажется мне сексуальным: с легким прищуром уставших глаз, с ямочками на щеках, которые были видны только в улыбке, а сейчас на исхудавшем небритом лице стали более выразительными… Отталкивает за плечо к стене, раздвинув мои колени, садится между них и утыкается мне в грудь, свернувшись клубком. Мотаю головой из стороны в сторону, крепко зажмурив глаза.       Руки сами к нему ложатся на дрожащую спину, спускаясь ниже по позвонкам и проступающим ребрам. Против воли. Против логики.       Что же с тобой произошло? Неужели причиной был Арти? Неужели может так ломать, когда из твоей жизни уходит кто-то близкий?.. И в то же время стало стыдно — я свою боль уже перешагнул, не принял, нет, смирился, а он все никак не может. Будто любил сильнее, хотя это и не так.       В этот момент позвонила мама, засыпав кучей вопросов, на которые я отвечал да или нет, постепенно выходя из себя и в конце сорвавшись, что если так переживают за нас, то могли бы приехать и навестить. Но они не приедут. Не станут вникать в то, что, по их мнению, от них не зависит. Арти всегда это бесило. Теперь и меня.       — Не хочешь принять ванну? — зайдя в его комнату без стука, отвлекаю Ди от бездумного пролистывания новостей в соцсетях.       В комнате больше нет фотографий, нет знакомых лиц, и она кажется пустой и безжизненной, серой, даже несмотря на ярко-синие обои, которые я даже не увидел, зайдя сюда впервые. На потолке следы от содранного вместе с побелкой скотча, окно, хоть и открытое, но наглухо задернуто шторами.       — Ты настаиваешь? — Перестав разглядывать идеально заправленную за его спиной кровать и обратив внимание, как он повернулся на офисном стуле ко мне и в ответ так же рассматривает меня, киваю ему, разворачиваясь и уходя набирать воду. И нет отвращения, что с молодым, здоровым — физически — мужчиной вожусь как с ребенком: наверное, на подсознательном уровне я настолько привык к нему, привык ассоциировать его с Арти, что не могу оставаться в стороне. Рад ли я, что меня послали сюда?.. Да. Я скучал.       В ванную Ди заходит с опаской, я отгоняю от себя мысли, сколько раз он думал здесь о способе покончить с собой и сколько раз претворял его в жизнь. Стараюсь выглядеть непринужденным, но руки дрожат, когда забираю, почти силой отдирая, от его груди полотенце и тянусь к нему, помогая раздеться.       Сначала водолазка, потом джинсы и белье, а потом я просто сползаю на колени, зажмурив глаза, и, опустив низко голову, тяжело дышу ртом, только верхней частью легких, боясь, что если вдохну полной грудью — меня просто разорвет.       Я никогда не задумывался, почему он вечно укутанный ходит — эта его очередная блажь, придурь, такая же странная, как и он сам. Я вообще не задумывался о нем, только когда он оказывался в поле моего видения, перебивая собой даже дух Артура, что в принципе казалось невозможным. Брат смеялся, говорил, что ему это нравится, так какое нам дело? Я кивал, соглашаясь, а вот сейчас, видя его исписанное шрамами вдоль и поперек тело, меня сковало ужасом, и я буквально чувствовал каждый из них. Собственное тело горело в тех местах, где ранен был он, и это добило окончательно, потому что представить сложно, что за чудовище может причинить такой вред.       От шеи, по позвонкам и ниже, продольные, рубцовые шрамы, на пояснице они становятся тоньше, переплетя две тонкие линии кривым крестом. На задней стороне бедра — короткие мелкие отметины, словно ожоги, хотя, может, это они и есть?.. Немыслимо.       Сжав посильнее пальцы на коленях, поднимаюсь на ноги, взяв Ди за плечо, поворачиваю не сопротивляющегося к себе, убеждаясь — грудь исполосована тоже, только меньше, всего три, но глубокие и более темные, чем те, которые уже удалось увидеть.       — Кто?.. — одними губами, голос не слушается. — Кто это сделал?       Вместо ответа он треплет меня по волосам и забирается в ванну. Спохватываюсь следом, проверяя температуру воды, и только убедившись, что, как обычно, вместо настроенной теплой не хлынул кипяток, позволяю ему сесть, спрятавшись по грудь в облаке пены.       — Чего я не знаю? — Надо говорить, надо слушать, но он молчит, опуская руки в воду. — Артур знал об этом? — Кивает, я сажусь рядом, опуская мочалку в воду и поливая его плечи. — Он хотел помочь? — Задумывается слишком долго, потом кивает, и мне становится легче. Он всегда хотел помочь. Не мог оставаться в стороне. — Хочешь об этом поговори… — Склоняется ниже, обдавая мое лицо горячим дыханием, и стирает поцелуем остатки моего вопроса, выжигая его даже из памяти. Снова закрывает мне глаза мокрой рукой, судорожно вздохнув, прижимается увереннее, и вот теперь я чувствую и тепло, и желание, и его дрожь, передающуюся мне. Особенно четко — начинаю вместе с ним сходить с ума. — Не делай больше так, — прошу строго, отвернувшись от него. — А то ударю.       Словно провоцируя меня на жестокость, обнимает за шею, целует снова, и я чисто на инстинктах бью его по щеке, вскользь, в последний момент потеряв всю злость в вспыхнувшем и потухшем сразу адреналине.       — Мне надо покурить, — не говорю, прошу отпустить меня хотя бы на две минуты из этого ада.       — Кури здесь, — сползает вниз по лопатки, запрокинув на борт голову и закрыв глаза.       Приходится. Но вместо передышки давлюсь дымом, разглядывая голые колени Ди, острые ключицы и ямочку между ними, и только сейчас доходит…       — Почему с тобой это произошло?       — Так было нужно, — уходит от ответа.       — Кому нужно? — Обжигаюсь о фильтр и топлю его в унитазе. — Ди, я не знаю, как ты отреагируешь на мой вопрос, но…       — Наши с Артуром взаимоотношения тебя не касаются, — впервые за наше общение отвечает дерзко, даже садится ровнее, словно расслабленная в нем пружина вновь закручивается.       — Вот и Он говорил так же. А я всегда думал, будто он дружил с тобой, чтобы ты защищал его от хулиганов. Он же не мог без приключений, а у тебя рожа протокольная, и ты всегда был сильнее, ты же его физически сильнее, и так, ну, по духу… — начинаю тараторить, Ди темнеет лицом, но я уже не могу заткнуться. — Как он допустил это? Чтобы так, — пальцами провожу по толстому короткому шраму на плече, чувствуя неровности его краев.       — Он ничего не мог поделать, — останавливает мою руку, тащит к себе, я проезжаюсь коленями по кафелю; врезавшись в его грудь, промокаю насквозь и не успеваю сделать вдох, он жмется к моим губам, целует снова, так же нагло, словно имеет право, словно забыв, кто перед ним — ненавистный мальчишка, вечно путающийся у них с братом под ногами. И в то же время вместе с его теплом, с этим жаром, что идет от воды и от него самого, с влажным мягким звуком углубленного поцелуя я на своем месте вижу вовсе не себя, и это отталкивает с такой силой, что желудок сводит от боли, словно туда раскаленных углей насыпали, и начинает тошнить. Отстраняюсь, стряхивая с лица и рук воду, а с глаз пелену.       Больше он не разговаривает со мной, позволяет вымыть себя, послушно поднимая руки и выгибая спину под мочалкой, дает даже побрить его одноразовым станком, других все равно нет. Посвежевший, он кажется моложе, более нормальным, даже в глазах появляется тот знакомый, хоть сейчас и едва тлеющий огонек, с которым он взирает на этот мир. Как-то совсем по-особенному, не так, как привык я. С огнем в душе. И я бы хотел видеть его прежним — язвящим, нахальным, резким, а не обезличенным, как сейчас.       Каждую минуту проводить в напряжении — в тягость. Я не могу отвлечься в соцсетях — он всегда рядом; не могу посмотреть фильм, потому что ни черта не вижу — одно размытое пятно и шум фоном; не могу говорить с ним — он каждый раз нарывается на драку, хотя вроде бы ничего не делает, только то, чего прошу не делать я. Усталость размазывает по дивану, стоит только добраться до него. Вырубив свет и погасив ящик, утыкаюсь лицом к стене, поджав колени к груди и зарывшись носом в одеяло. Неспокойно. Я знаю, что он у себя в комнате, обещал, что ляжет спать, но страх за него не отпускает.       Словно почувствовав мои мысли, приходит сам. Почти неслышно, только атмосфера меняется, и я вместе с ней скидываю панцирь, теряя защиту. Ложится за мной, я даже смирился, пусть станет лезть с объятьями — ему это, видимо, нужно, но к тому, что произошло, я был не готов точно…