Краски

Мой мир был черно-белым тридцать шесть лет. Меня это устраивало: хватало недругов, учеников, Волдеморта и Дамблдора. Втиснуть в мою жизнь еще и родственную душу — нет, не надо, и без того достаточно проблем. Знаю, что многие студенты-старшекурсники уже видели цветной мир, но я им не завидовал. На что мне смотреть? Я и так знаю, что трава и деревья зеленые, а ученические мантии черные. Изумрудное знамя Слизерина я не перепутаю ни с каким другим, ведь змея вышита на нем не только красоты ради. Это еще один опознавательный знак для таких, как я, и для младшекурсников: змея, лев, барсук и орел — потому что не различать флаги своих факультетов неприлично. Нет нужды в том, чтобы видеть цвет зелий — мне достаточно считать секунды и количество помешиваний. Это ученикам важно отличать ярко-голубой от индиго, я мастер и могу сварить любое зелье с закрытыми глазами. Мир стал цветным совершенно некстати и не вовремя. Это был безумно сложный год. Дамблдор умирал от проклятия и взял с меня слово, что именно я должен буду убить его. Да, действительно, разве мне сложно, разве у меня может быть душа, которую страшно разделить убийством, разве есть у меня желания и чувства? Только долги и обязанности. Малфой вступил в ряды пожирателей, не справлялся со своим заданием — открыть для них проход в Хогвартс — и мне не давал помочь. Поттер внезапно освоил темные искусства и кинул в Малфоя Сектумсемпру — я еле спас его тогда. Глупый мальчишка каким-то образом раздобыл мой старый учебник по зельям и азартно экспериментировал с придуманными мной заклинаниями. И вот среди всех этих проблем мир стал обретать цвет. Сначала слабо, потом все ярче. Не то чтобы мне очень хотелось это знать, но теперь я был в курсе, что мантия Дамблдора фиолетовая, а Уизли неприлично рыжие. И что много лет я, оказывается, исправлял ошибки в контрольных и домашних заданиях зелеными чернилами, хотя заказывал красные. Еще меньше хотелось знать, кто выбрал меня в качестве объекта страсти. И так ясно: очередная сумасбродная девица-семикурсница. Они словно передавали эстафетную палочку — ежегодно одна такая решала воспылать страстью к мрачному нелюдимому профессору. Приходилось вызывать на разговор, доводить до слез и рушить все иллюзии. Я растолковывал про недопустимость отношений студентов и преподавателей, а сам понимал, что дело совсем не в этом. Вот если бы у моего стола в тот момент стояла не студентка, а студент, мне было бы сложнее объяснять про профессиональную этику и разницу в возрасте. Прошел год. Я исполнял обязанности директора Хогвартса, пытался не давать Кэрроу слишком зверствовать в школе и одновременно присматривал за Поттером и его друзьями, искавшими крестражи. Защищал учеников и старался не вызывать при этом подозрений Волдеморта. Я выбивался из сил, а мой мир между тем и не думал выцветать. Кто-то продолжал меня любить второй год подряд. Уже становилось интересно — кто такой верный и скромный? Никак не показывает чувства, но и не забывает. Потом была битва за Хогвартс. И был Волдеморт со змеей. Мне повезло: я оказался живуч, успел не только передать Поттеру воспоминания о дружбе с его матерью, которые должны были послужить моим оправданием, но и дождаться помощи. Я лежал на грязном полу, зажимал рану, но уже понимал, что противоядие действует, что главное — остановить кровь. Удивительно: чем больше я ее терял, тем ярче становились краски. Что такое сейчас происходило с человеком, которому я нужен? Где он в этот миг, что делал?.. Отчего сильнее любил? А после — это было внезапно и страшно — цвета исчезли. Он умер, тот мой человек. Я не представлял, что меня это так потрясет. Я забыл, что сам на волоске от смерти. Я привык видеть цветной мир и привык знать, что я кому-то нужен. В таком оцепенении я лежал, смотрел неверяще на черно-белые стены хижины, на серую листву в маленьком окошке и чувствовал себя именно так, как бывает, когда теряют дорогого человека, родную душу. Если бы я в тот момент умер и последовал за ним, я испытал бы только огромное облегчение, возможно, счастье. Я не успел обдумать это — краски возвращались. Невероятно, но мир снова становился цветным. Невозможно и нереально, но это случилось. Он что, умер и сумел вернуться? Как? Кто на это способен? Меня нашли тогда, когда стало почти поздно, и вытаскивали уже с того света. Но вытащили. Сюда, в яркий цветной мир. Меня так и продолжали любить, и узнать имя этого человека стало моей главной задачей. Чтобы разгадать головоломку, не пришлось даже выходить из больничной палаты. Все врачи, медсестры и посетители рассказывали мне об одном и том же, газетные статьи вторили им. Гарри Поттер. Прежде чем сразиться с Волдемортом, он пошел к нему и был убит Авадой Кедаврой. Но смог вернуться оттуда и победить. Умер и вернулся. Краски исчезли и появились. Поттер — краски — родственная душа. Это он любит меня? Все это время? Два года?! Было бы слишком опрометчиво поверить в это вот так сразу, и я решил кое-что проверить. Когда ко мне заглянула Грейнджер (она единственная не побоялась навестить меня), я расспросил ее о том, что происходило с ними после того, как Поттер ушел от меня с воспоминаниями. Он пошел их смотреть. Он видел меня-студента, мою дружбу с Лили, издевательства Джеймса, меня-предателя, меня-взрослого. И любил все сильнее, так, что моим глазам было больно смотреть на яркие цвета. А я даже не представляю, какого цвета у него глаза. Никогда не всматривался: зачем мне это было надо? Серые, может быть? Какие-то светлые — точно. За весь шестой курс, что он был рядом, я запомнил только школьную черную мантию да коричневую сумку с учебниками, которую он с грохотом швырял на парту. А он все это время меня… как же так, почему меня? Мне нужно было с ним встретиться. Просто обязательно было нужно. Чем больше я о нем думал, тем менее нелепой казалась мысль о такой родственной душе. Ведь если любить два года безответно — наверное, это истинное чувство. Я не знаю, мне не доводилось, но, может быть, пришло и мое время. Я выяснил, что сейчас Поттер живет в доме на Гриммо, и отправил туда сову с запиской, в которой просил встречи. Он ответил согласием. Прежде чем идти, я задумался: пожалуй, мне что-то стоило принести ему. С пустыми руками неприлично, да и столько поводов, личных в том числе. Я решил, что корзина с фруктами будет уместна — парень почти год бродяжничал, ему полезны витамины. Хотел взять в придачу еще и шоколад, он незаменим для восстановления сил, но не смог себя пересилить — не с моим имиджем злобного ублюдка покупать сладости. Да и не знал я, какой он любит: черный или белый. Когда Поттер открыл дверь, немного смущенный и настороженный, я забыл, что нужно поздороваться, отдать фрукты; что нужно, в конце концов, войти в дом. Я смотрел в его глаза, смотрел и смотрел, а затем сказал: — Зеленые. И решил, что шоколад — и черный, и белый — он будет покупать себе сам: рядом с моим домом есть прекрасная лавка сладостей. И моей репутации ничего не будет угрожать.