Пытаясь не любить тебя

Проснувшись утром, Томас ожидал по привычке увидеть белобрысую макушку паренька, стоящего у столешницы и готовящего себе кофе, но, наспех выходя из ванной и вытираясь полотенцем, увидел лишь пустую комнату. Нет ни одного признака, что Ньют сегодня выходил из своей спальни или ушел на работу: в коридоре висит куртка, стоят ботинки, в гостиной лежит его телефон, видимо, забытый прошлым вечером здесь (Томас даже не думает о том, что тот мог проспать — в комнате у него стоит отдельный будильник), папка со счетами лежит на столе, нетронутая со вчерашнего дня, а если бы Ньют уже ушел, то точно бы не забыл, что сегодня он должен оплатить коммунальные услуги. Томас напряженно замер посреди кухни, задумавшись, почему Ньют до сих пор не проснулся; из его комнаты не издается ни одного звука; он тихо подошел к деревянной двери и прислушался: тишина. Что еще он ожидал услышать? В квартире было тихо и мрачно, поэтому Томас, чертыхнувшись, быстрым шагом направился в собственную спальню, чтобы переодеться и как можно стремительнее покинуть квартиру. Пугающая тишина давила на уши, и становилось откровенно не по себе. За последние полтора года, в которые он снимал квартиру с Ньютом, парень сильно привык к кипятящемуся чайнику по утрам (самого его хватало только на стакан холодной воды), открытому окну на кухне и тихой игре на гитаре в соседней комнате. Уходить через десять минут после Ньюта тоже стало определенной традицией. В магазин за продуктами вдвоем они сходили лишь пару раз, в основном же — только по отдельности. Обязанности разделили быстро, оплачивали съемную квартиру вовремя, счета тоже, покупки совершали по мере необходимости. Вся эта бытовая система была настолько отточена до идеальности, что представить себя, выбивающегося из нее, было просто невозможно. Было лишь одно, совсем ненавязчивое «но»: они не общались. Томас не считал те редкие реплики, кидаемые впустую и не получающие ответа, наподобие «в этом месяце твоя очередь оплачивать счета» или «прекрати путать свою чашку с моей» за общение. Они не были знакомыми, приятелями или закадычными друзьями. Все, что их объединяло — лишь общая квартира и чайник на кухне. Никаких разговоров, прогулок или посиделок в гостиной. Томас никогда не жаловался на это, потому что был рад, что ему попался тихий и аккуратный сосед, не несущий за собой разрушений и лишних хлопот. Потому что второго такого себя он бы не выдержал, что скрывать. И когда, ввиду своей невнимательности, он с грохотом падал с кровати или ронял что-то на кухне и не получал ни одного возмущения со стороны Ньюта, искренно благодарил его за это. Он был спокоен. Томас неугомонен. Улыбка расцветала на его лице, когда он вспоминал случай, произошедший пару месяцев назад. Тогда, определенно, было самое холодное воскресное утро: в выходные парни обычно никуда не выбираются, а живут параллельно друг другу, не пересекаясь и взаимодействуя. Томас забыл на ночь закрыть окно, и поэтому на следующий день проснулся с громким сухим кашлем и насморком. Попытка подняться с постели обернулась привычным падением на пол, а потом громким стоном боли; не хотелось привлекать внимание, но уже через минуту в комнату негромко постучали. Томас искренне надеялся, что это не Ньют. Глупо. — Томас? Ты опять свалился? — глухо сказал он, а Томас вновь кашлянул и схватился за край кровати, чтобы попробовать подняться. Слышать голос соседа было непривычно, потому что, кажется, в последний раз они взаимодействовали недели три назад. — Я... я в порядке, — хрипло проговорил он, чувствуя сильную боль в горле. В последний раз он болел года два назад, поэтому сейчас никаких лекарств у него не было, что никак не делало ситуацию лучше. — Ты заболел, что ли? — Ньют, видимо, не собирался уходить. — Неважно, — буркнул он, наконец улегшись на кровать и растянувшись на ней. Боль в груди начала отступать, а взамен ей пришёл громкий кашель. — Я могу зайти? — Заходи. Ньют дернул ручку и приоткрыл дверь, заходя в комнату. Он неловко остановился на пороге, озираясь по сторонам, а Томасу, вопреки своему состоянию, стало стыдно за беспорядок и свой жалкий внешний вид. Но Ньют, видимо, не собирался заострять свое внимание на валяющихся вещах и огрызке от яблока на прикроватной тумбочке и лишь уверенно подошел к болеющему парню. Его холодная ладонь легла на лоб, и Томас задержал дыхание, почувствовав прикосновение прохладных пальцев. Руки, то ли от температуры, то ли от касания Ньюта, покрылись мурашками. Тот нахмурился, а потом прикоснулся губами прямо ко лбу. Томас широко открыл глаза, всматриваясь в шею, прислоненную к его лицу. Ньют продолжал сводить брови к переносице, отошел на небольшое расстояние и обвел взглядом комнату. — У тебя температура, — выдал он, — я схожу за лекарствами. — Не надо, — рука слабо схватила Ньюта за запястье. — Не надо спать с открытыми окнами, когда на улице такой дубак, а отопления нет, — буркнул он и закрыл оконную раму. Томас удивленно посмотрел на соседа; тот на секунду встретился с ним глазами и вышел из комнаты. Он, находясь в прострации, еще какое-то время смотрел на приоткрытую дверь, но, когда услышал щелчок входной, сразу же отвернулся к стене, воспринимая реальность как странный сон — Ньют, тот самый человек, с которым он просто снимает квартиру, совершенно не общается и даже не пытается начать этот процесс, сейчас пошел в аптеку (ближайшей около дома не было, поэтому идти придется гораздо дольше), чтобы купить медикаменты и как-то помочь Томасу. Получать заботу от него было странно, в меньшей степени. И нереально приятно одновременно. После падения температуры Ньют исчез из его жизни так же быстро, как и появился. Столкновения в коридорах на пути в ванную, завтрак-обед-ужин в полной тишине, общий чайник и повышающиеся цены на электричество — единственное, из-за чего косвенно могли взаимодействовать юноши. Это расстраивало Томаса, потому что он думал, что после внезапного беспокойства со стороны Ньюта они начнут общаться. Этого, что было ожидаемо, не произошло. Когда он наконец «выполз» из своей комнаты, бодрый и полный благодарностей, Ньют смерил его равнодушным взглядом и скрылся за дверями своей спальни, а потом оттуда послышалось тихое бренчание на гитаре. И сейчас, остановившись в коридоре и пустым взглядом вцепившись в стену, Томас старался услышать хотя бы какой-то звук, подтверждающий нахождение соседа в его комнате. Но, как и двадцать минут назад, стояла лишь грубая и мертвая тишина. Он вздохнул и кинул еще один полный надежды взгляд на спальню Ньюта. Тот не почувствовал испепеляющий взгляд, не вышел и не улыбнулся Томасу той самой улыбкой, которая растянула его губы, когда парень искренне поблагодарил его за заботу. Он просто был в комнате. Томас хлопнул дверью и покинул квартиру.

***

«Привет, не забудь про платежи». «Не забуду. Оплатил еще вчера». Томас усмехнулся, глядя на последнее сообщение от Ньюта, и начал собираться домой. Он написал ему еще в обед, но ответ получил только спустя часа три — хотя прочитал его Ньют на два раньше. В какой-то момент парень даже решил, что сосед просто решил его проигнорировать, но, когда в заднем кармане штанов почувствовал вибрацию, сразу же вытащил телефон и, про себя умоляя всех, кто только существует, посмотрел на экран. Это и правда был он, — написал сообщение и сразу же вышел из сети, не ожидая ответа. У него что-то случилось, с такой мыслью Томас заходил в подъезд, поздоровался с одной из старушек, вечно, почему-то, приветствующих его и мило улыбавшихся, из-за чего на их и так морщинистых лицах появлялось еще больше складок и морщинок, быстро преодолел три пролета и оказался перед дверью в собственную квартиру. Желание увидеть Ньюта никогда не было таким сильным, как сейчас. Искренняя надежда, что с ним все в порядке, не покидала его с самого утра, преследуя с того момента, как он вышел из своей комнаты и не увидел Ньюта на кухне. На кухне горел свет. Полоска света упала на ботинок Томаса, и тот облегченно выдохнул, уверенно проходя дальше, по пути снимая с себя куртку и обувь. Ему стало по-настоящему неловко, когда он ступил за порог кухни, и его взгляд нашел светловолосого соседа за столом. Он даже головы не поднял, а продолжал смотреть на дно своей чашки. Томас нахмурился и сел напротив него, складывая руки на коленях. Руки тряслись, а сердце пару раз чуть не остановилось точно — настолько непривычным было пытаться заговорить с соседом. Под глазами — темные пятна. Карие омуты будто смотрят вскользь, а их обладатель, такое ощущение, просто забыл, что до сих пор находился на кухне под внимательным взглядом глаз напротив. Кажется, он даже не заметил, что за ним с нескрываемым волнением пристально наблюдает Томас. Хотелось узнать, что произошло, почему он не ходил сегодня на работу (ботинки стоят там же, где их оставили вчера) и почему в его глазах такая глубокая тоска и потерянность. Почему он сидит на кухне и смотрит в пустую чашку, будто пытаясь добиться каких-то ответов именно от нее. На нем была та же одежда, что и вчера после душа — серая футболка и черные спортивные штаны. Одна его нога уперлась в соседний, третий, стул, а руки крепко держали кружку. Томас уловил мелкую дрожь его пальцев. — Привет. Голос выдавал его беспокойство с головой — сорвался в последний момент. Томас поджал губы и встретился взглядом с испуганными глазами — видимо, Ньют взаправду не заметил его присутствие. Его лицо покрылось розовыми пятнами, а губы уткнулись куда-то в кромку кружки. Томас беспокойно посмотрел на него, не понимая, что с ним происходит. — Ты в порядке? Закипел электрический чайник: Ньют подскочил со стула и снял его с подогрева. Томас следил за его быстрыми и судорожными движениями, видел панику на бледном лице и замирал от щемящего чувства в груди. Хотелось помочь ему, но, для начала, узнать причину его потерянности. И прямо сейчас, как внезапный выстрел в небо, пришло осознание: он ничего не знал о нем и не имел права влезать в его личные дела, если тот не хочет делиться. Другое дело, если он просто не знал, как делать это. Может, у него есть друзья, девушка или человек, с которым он может поговорить в любое время суток. И Томас — не он. — Ты можешь рассказать мне. — Нет. В глазах — пламя, на губах — шепот, граничащий с истерикой. — Я хочу помочь тебе, — негромко сказал Томас, вглядываясь в страшное выражение лица Ньюта. — Не бери на себя так много, — пустой стакан отправился на полочку, — мне не нужна помощь. Через минуту Томас остался наедине с разбитой надеждой и воспоминанием о глазах цветом растопленного шоколада. Через десять минут он тихо постучал в комнату Ньюта и поставил на тумбочку около двери чашку с ромашковым чаем, надеясь, что этот жест сможет оказать моральную поддержку юноше. Ему хотелось в это верить. — Это чай с ромашкой, — утверждает он, не заглядывая в комнату, но периферическим зрением видя убранный письменный стол (полная противоположность тому, что было на столе у Томаса) и край кровати. — Извини, если я чем-то обидел тебя. Прикрыв дверь, он уперся лбом в стену. В груди вновь защемило от странного чувства, накрывающего его с головой. Это было сродни чему-то новому — рядом с Ньютом он такого еще не испытывал. Комната Ньюта пахла им самим. Свежестью, мятой и чем-то еще, чему Томас не мог дать адекватное и разумное название — на языке что-то вертелось, бесформенное и неосязаемое. Это чувство заставляло сердце замереть, глаза распахнуться, а ощущениям внутри завертеться, словно калейдоскоп. Томас зашел в свою комнату и прислушался: в соседней комнате стояла пугающая тишина; ни одного звука — ни тихих бренчаний на гитаре, ни шуршания бумаги, ни одного признака того, что Ньют там. Никогда тишина не была настолько громкой.

***

— Ты можешь рассказать мне, Ньют, — Томас отодвинул тарелку с недоеденным обедом и посмотрел на молчаливого соседа, — да, я в курсе, что мы не друзья... и ты, вроде, не нуждаешься в моей помощи. Но я хочу, понимаешь? Что-то случилось, я это вижу. Ты не должен притворяться, что тебе это не нужно. — С чего ты вообще взял, что мне требуется твоя опека? Томас, мы просто соседи. И это не делает из нас близких друзей, — безразлично сказал Ньют, не поднимая взгляда. — Ты, конечно, молодец, что пытаешься помочь мне, но это не обязательно, пойми. Не хочу, чтобы ты загонялся по поводу моих проблем. Я справлюсь. Позаботься лучше о себе. — Да я в порядке! — воскликнул он в порыве неконтролируемой ярости. — Прекрати быть таким упрямым и дай мне помочь тебе! — Ты даже не знаешь, в чем собираешься мне помочь. И, поверь, ты ничего не можешь уже сделать, — Ньют повел плечами и отвел взгляд, начиная подозрительно часто моргать. Его рука метнулась выше, и он провел ею по лицу пару раз, будто в попытке стереть с себя липкое ощущение безысходности. — Это просто бессмысленно. — Ты можешь просто сказать мне? Мы не чужие люди друг другу, — упрямо продолжал гнуть свое Томас, поднимаясь из-за стола вслед за соседом. — Нет, мы — чужие. Вот, смотри, я ничего не знаю о тебе, кроме того, что тебя зовут Томас, тебе двадцать два года, и день рождения у тебя в начале февраля. По-моему, третьего, — Ньют нахмурился, для убедительности помотал головой и уперся рукой в свое бедро. — Мы живем вместе полтора года, Ньют. Я знаю тебя еще лучше, чем себя самого. — Нет, не знаешь, — парень вновь покачал головой и невольно попятился назад; его волосы были зачесаны набок, и почему-то особенно отвлекали Томаса от разговора. — Ты, блин, не знаешь меня. Ты просто не можешь... — Ньют... Они уже стояли в коридоре: один подпирал лопатками стену, а второй стоял рядом с ним, протягивая руку в доброжелательном жесте. Ньют будто находился на грани истерики, и Томасу становилось откровенно страшно за него. — Послушай меня, Томас. Я не хочу, чтобы мы окончательно испортили наши отношения сейчас, и поэтому прошу: оставь эту затею. Я не хочу лишних проблем ни тебе, ни себе. — Наши отношения не могут испортиться, потому что их нет! — громко сказал Томас, чувствуя, как начинает хрипеть голос, а руки недовольно сжимаются в кулаки, в попытке сдержать злость. — Ньют, позволь мне. — Позволить — что? — Выслушать тебя. Ньют смотрел недоверчиво: его глаза скользили по лицу напротив, будто пытаясь обнаружить любой признак, подтверждающий, что слова Томаса — полная ложь, но тот был непоколебим — для вида приподнял подбородок и выпятил грудь вперед. Это выглядело бы комично, если бы не напряженность ситуации. Он пытался доказать всем, — скорее, себе — что то, как он реагирует на странные перемены в настроении соседа — лишь обычное беспокойство, а не что-то... глубже. Такое вполне возможно, подумал Томас и отвел взгляд. У Ньюта глаза метались от одной части лица к другой — было ощущение, что он практически трогал его лицо. Прикасался к родинкам, пальцами огибал курносый нос, проводил по лбу и спускался ниже — прямо к губам. Томас вздрогнул — порой, его фантазия переходила все границы. — Можешь делиться своей добротой с кем-то другим — не со мною. Мне это не нужно, повторюсь еще раз, — Томаса начинает откровенно раздражать упрямость парня, но он мысленно шлепает себя по лбу — нельзя беситься. Не самое подходящее время. — Я знаю тебя, — подходя ближе к замершему юноше, начал он, — тебя всего. Вдоль и поперек. Ты думаешь, что, живя с человеком практически два года, ты просто-напросто не будешь замечать его? Да, возможно, такое бывало. Но ты был. Всегда, — его голос снизился до дрожащего шепота. — Ты любишь черный цвет, поэтому каждый вечер смотришь на ночное небо. Ты играешь на гитаре, когда тебе грустно, или когда ты считаешь, что все, что тебе осталось — это прожигать свои дни в этой злосчастной квартире, на работе, в этом городе. Когда ты устаешь, ты засыпаешь прямо в зале, а я укрываю тебя пледом, чтобы ты не замерз. Тебе нравится старая музыка, но ты упорно скрываешь это, слушая ее в наушниках. Ты добрый, но ходишь с маской, думая, что можно обмануть кого угодно, но обманываешь только самого себя. Ты заботливый, именно поэтому ты сходил в аптеку тогда, полгода назад, когда я болел, — Ньют изумленно распахнул глаза и сглотнул; перебивать не стал, а лишь водил носком по полу — слова, произносимые Томасом, смущали, потому что были самой настоящей правдой. — Ты любишь кофе, но с недавних пор стал пить ромашковый чай. Ты боишься тишины, но почему-то не любишь разговаривать. В свой день рождения ты не выходишь из комнаты и оставляешь телефон на кухне, потому что не хочешь отвечать на пару звонков от родных. Ты любишь рассветы, пастельного цвета небо, вопреки любви к черному, можешь быть мягким и выразительно читать стихи. Ты знаешь «Ромео и Джульетту» практически наизусть, и я был бы не против послушать ее еще раз напрямую, а не через стену, — Томас остановился, чтобы перевести дыхание. Он невольно поразился сам себе — эти слова так легко соскальзывали с языка, будто давно ждали своего выхода, — но, знаешь, единственное, чего я не знаю — это причина, почему ты не доверяешь людям и почему внезапно закрылся от меня тогда, после моего выздоровления. Ньют стоял с прямой спиной; создавалось впечатление, что он — это натянутая гитарная струна. Его руки были напряжены. Он придерживался пальцами за стену, будто боялся упасть от переполняющих его эмоций. Томас определенно надавил на одну из самых больных точек — его одиночество. И, если честно, он не жалел о своих словах. Замкнутый в себе и потерянный в обществе — вот кем Ньют был на самом деле. И Томас понял это только сейчас. Стало не по себе. В коридоре повисла напряженная тишина. За окном в конце коридора раздался громкий раскат молнии, на секунду осветивший своим порывом помещение. Томас невольно вздрогнул и закусил губу, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнее; Ньют с широко открытыми глазами смотрел на него, наверно, пытаясь подобрать слова для ответа, но на языке крутилось лишь «ты... просто...». Он никогда не считал Томаса чужим, хотя последние минут десять упрямо утверждал обратное — не хотел доводить ни себя, ни его. Он искренно любил его и знал, как свои пять пальцев на правой руке. Знал, как самого себя. Его эмоции, чувства, страхи, привычки. Чувствовал его взгляды на себе, но игнорировал их. Слышал, как он вновь грохнулся с кровати, и сдерживал резкий порыв побежать к нему в комнату, чтобы узнать, все ли в порядке. Это и было сумасшествием. Ньют не любил дождь, а в особенности — сегодня. Когда первые капли ударили по стеклу и окатили улицу, он нахмурился и, находясь в задумчивом состоянии, высунул язык и потрогал им нижнюю губу. Становилось прохладно — он поежился. Провел озябшими пальцами по плечам. Пристально смотрел на Томаса, вглядывался в скрытое полумраком лицо, очерчивал плавные черты, янтарные глаза, изогнутые в смущенной полуулыбке губы, открытую взгляду шею, покрытую точками созвездий, сильные и изящные руки с переплетением синих вен, особенно выпирающих на обратной стороне запястья. Весь он — будто не из мира сего. Идеальный. Совершенный. Сводящий с ума. Ньют не мог оторвать глаз от него — боялся, что если сделает это, то его сердце просто разорвется на четыре части. Любовь, боль, желание, страх. Первое убивает все здравомыслие, второе пытается задушить, третье ударяет со всей силы в грудь, четвертое пленяет невозможностью предотвращения. Ньют не любил дождь, но видеть тени стекающих по стеклу капель на физиономии соседа доставляло особенное удовольствие — какой-то извращенный мазохизм. Ньют оторвался от стены и в два шага оказался прямо напротив Томаса: тот с последней надеждой смотрел в его глаза, безмолвно спрашивал, сделал еще один шаг ближе. Ньют облизал губы, а за спиной по очереди загибал пальцы, отсчитывая секунды до падения в бездну. Бездну по имени Томас. У которого день рождения в феврале. Которому двадцать два года. Который обожает пряный чай, слушает дурацкую музыку и обворожительно улыбается. В которого так беспечно влюбился Ньют. Можно ли считать это — той самой бездной? Шаг. Рука вверх — еще выше. Под пальцами — пульс. Томас молчал, и глаза его бегали по бледному лицу напротив. Это было сумасшествием. Эти губы, родинки, карие глаза. К губам хотелось прикоснуться, прочувствовать их вкус, попробовать скользившее между парнями отчаяние. Нереально испытывать такое желание и скрывать его просто невозможно. Наверно, Томас все понял. Красные щеки, сбившееся дыхание и мягкие прикосновения к его шее говорят сами за себя. И Ньют готов переступить через себя, если его предположение — секундное, мелькнувшее совершенно внезапно, — окажется верным. — Ньют, ты... — Тш-ш. Шепот, смешанный со стуком сердца. Ньюту двадцать два года, но в последний раз он целовался лет пять назад — на одной из школьных вечеринок с каким-то парнем. Это воспоминание ничего не значило прямо сейчас, когда перед ним стояло это яркое и солнечное совершенство — таких, как он, хотелось целовать и никогда не отпускать. Но Ньют сперва слушал разум, а потом уже сердце. Порой, это сказывалось против него. Внезапно взгляд Томаса скользит ниже, прямо к губам Ньюта. Этот факт заставил сердце забиться еще быстрее, чем минуту назад, и невольно облизнуться — кажется, это провокация, но кого это волнует? Целоваться посреди маленького коридорчика, когда за окном бушует ураган, а по стеклу бьют капли дождя — лучший вариант развития событий. Поцелуй с Томасом он представлял не раз, но уж точно не в такой ситуации. Губы у него, правда, были мягкие. Руки сильные, так что оказаться в его объятиях — это предел мечтаний Ньюта. Приятно ощущать прикосновения пальцев Томаса к собственной спине, то, как они скользят по лопаткам, вырисовывая узоры на коже. Мягкий, медленный поцелуй перерастал во что-то более страстное и горячее; Томас языком провел по губам соседа и, опуская руки на его поясницу и выдыхая прямо в поцелуй, запустил их под футболку, наконец встречаясь с фарфоровой кожей. Ньют что-то прошептал, но Томас даже не пытался разобрать — это неважно, потому что за него все говорят глаза. Было ощущение, что воздух вокруг накалился и теперь обжигал парней, разгоняя в их груди огонь. Самое настоящее пламя, если такое только возможно. Ньют закусил губу соседа и, почувствовав его подчинение, встретился своим языком с его, и это прикосновение отразилось множеством мурашек на коже. Хотелось целовать, впитывать в себя этого парня, понимая, что все эти мысли по поводу не взаимности — лишь бредни. Хотя, если подумать, Томас просто мог его обмануть, чтобы «втереться» в доверие. Эта мысль оглушила мозг подобно пушечному выстрелу, и Ньют оторвался от лица напротив, испуганно глядя в темные радужки напротив. Томас попытался выровнять дыхание, держась руками за Ньюта. — Если ты думаешь, — начал он, в который раз облизывая губы, — что таким способом сможешь развести меня на разговор, то ты очень ошибаешься, Томас. — Все, на что я хочу развести тебя сейчас — это на еще один поцелуй, — выдохом. Томас распахнул глаза, не веря в то, что только что произнесли его губы. Не понял. Ньют также застыл и аккуратно вытащил чужие руки из-под своей футболки. На коже будто чувствовался горячий отпечаток совершенного. — Что, прости? — хрипло спросил Ньют, в прострации трогая свое лицо. Будто проверял, — он это или нет. Произнесенные Томасом слова определенно смутили его еще больше, чем момент, когда Ньют случайно зашел в ванную и увидел силуэт чужого обнаженного тела в душевой кабине. Даже сейчас, спустя столько месяцев, он чувствовал, как его скулы покрывал мягкий и еле заметный румянец. Ньют надеялся, что ослышался. Томас просто не мог сказать такого. По крайней мере, уж точно не ему и не при таких обстоятельствах. После той злосчастной болезни Томаса он не раз пытался наладить с Ньютом дружеский контакт — заходил на кухню ровно через две минуты после того, как это сделал Ньют, делал попытки разговаривать в гостиной, когда тот делал в ноутбуке очередной рабочий отчет, а Томас просто маячил рядом, отвлекая от экрана компьютера и количества работы в нем. Один раз даже специально пошел с ним на работу — хотя, конечно, ему пришлось свернуть на другую улицу через минут пять, но его «какие планы на день?», «знаешь, думаю, что сегодня вечером круто было бы глянуть какой-нибудь фильм по телевизору» и «в этом месяце многовато пришло за электричество, не знаешь, почему?» до сих пор заставляли уголки губ приподниматься в легкой улыбке, а мозг думать: и правда, почему в этом месяце они платят на девять с половиной долларов больше? Ньют не хотел сближаться с ним, потому что был уверен, что этим «отношениям» нет места. Когда с утра до ночи ты работаешь, а в получасовые перерывы коротаешь время за перекусом или игрой на гитаре, времени на обычное общение с другом нет совсем. Ньют не общался с коллегами, не пересекался с семьей, перестал дружить с — уже бывшим — лучшим другом и закрылся от всех. Сейчас для него приоритетом была работа и собственное «я», о котором он когда-то давно, еще в подростковом возрасте, благополучно забыл. Томас не вписывался в этот расписанный до мелочей жизненный план Ньюта своей импульсивностью, резкостью и нередким легкомыслием к различному рода ситуациям. Он наблюдал за ним первые месяцы и искренне поражался его жизнелюбию и открытостью к новым знакомствам (те полгода к нему то и делали, что приходили различные знакомые). Потом — совершенно внезапно — в квартире стало пусто. Не было слышно громких разговоров и смеха из соседней комнаты, в гостиной не стояли пустые банки от пива и неубранная коробка с недоеденной пиццой, а от Томаса единственное, что можно было услышать, — это его редкие вопросы о самочувствии соседа и его делах. Ньют догадывался о причинах того, почему сожитель внезапно перестал приглашать своих «друзей» к ним домой, но рта не раскрывал и не пытался выпытать правду из уст самого Томаса. Влюбиться в него — это не то, что ожидал Ньют от самого себя. Просто в какой-то момент этот раскрытый для мира мальчишка стал для него всем тем, чего у него никогда не было. Вы когда-нибудь смотрели на человека, видели его улыбку и огонек в глазах, и думали — где ты был всю мою жизнь? Почему я понял это только сейчас? Ньют думал примерно также, глядя на мокрую темноволосую макушку, выглядывающую из-за дивана, когда Томас сидел на нем и смотрел ночной выпуск новостей после принятия душа, а Ньют просто останавливался на пороге в гостиную и замирал, плененный своими мыслями. Благо — благо! — Томас его не заметил. А то странных взглядов и разговоров было бы не избежать. Видеть сонное и зевающее перед собой лицо во время завтрака было своеобразным ритуалом, который стал таковым в какой-то из череды дней жизни с Томасом. Слышать его завывания (он, Ньют был уверен, считал это пением) через стенку для начала было лишь раздражением для барабанных перепонок, но потом это стало причиной для кроткой и хитрой улыбки. Чувствовать его взгляд на себе после единственного порыва заботы и открытого переживания за парня стало просто невыносимо, поэтому Ньют каждый раз вздрагивал и покидал комнату как можно быстрее, лишь бы не столкнуться с соседом взглядом — такое он вряд ли бы выдержал и, скорее всего, бросился бы ему на шею, слезно умоляя не отталкивать его. На деле же это так бессовестно делал сам Ньют. Понимать, что этот парень стал воплощением всего, что любил и одновременно ненавидел Ньют, было, как минимум, странно. И сейчас, глядя на скрытое в полумраке лицо, он впервые не знает как правильнее поступить. Развернуться и скрыться в своей комнате — это последнее, что он может сделать. Остаться и продолжать испепелять взглядом покрытое родинками лицо? Наплевать на все и снова прижаться к этим соблазнительно приоткрытым губам? Пойти в гостиную и поговорить, как нормальные люди? Естественно, Ньют выбирает первое. Мысли назойливо стучали в голове, отбивая только им известный мелодичный мотив; если бы эта метафора была правдой, то улыбка расползалась бы на лицах людей, они бы слушали эту музыку внутри себя, не нуждаясь в наушниках и других носителях, их мысли легко можно было бы назвать «музыкальными» или «порождением искусства», потому что так и есть, ведь музыка — это искусство. Мысли в наших головах — это искусство. Стоит думать о них именно в таком ключе, а не о том, что из-за них начинает болеть голова. Томас, подпирающий лопатками стену, пристально смотрел на Ньюта, и только он сам знал, что было у него на уме. Хотелось взобраться на стену, чтобы избежать этого пронизывающего взгляда от невозможности произнести хотя бы что-то. Только бы избежать тишины. Парадокс, потому что общению с каким-нибудь неплохим человеком Ньют предпочел бы именно тишину. — Мне кажется, ты запутался, — тихо выдал Томас, прочистив горло и засунув руки в карманы домашних штанов. — Если тебе нужно время — я готов ждать. Сколько угодно. Месяц, два, шесть. Только, пожалуйста, не отталкивай меня, Ньют. Ты — единственное, из-за чего я до сих пор не свихнулся. Его слова огрели голову подобно тяжелому кирпичу. Разбили череп, оставляя за собой кровавое и размытое месиво из мыслей и не оправдавшихся ожиданий. Томас знал и чувствует его куда лучше, чем сам Ньют. И это подбивало его самообладание сильнее, чем кирпич, свалившийся на голову. — Спасибо, Томми. Говорить о чувствах — тяжело. Довериться человеку — еще сложнее. Но давать шансы и учиться любить заново — это словно почувствовать поток свежего воздуха внутри себя. Томас понимал его, и Ньют был ему благодарен.

***

Ньют ворочался в постели последние полчаса и все равно никак не мог заснуть. Закрывая глаза, под веками начинали играть разноцветные круги, позже образующие образы уходящего дня: уставший и задающий вопросы Томас, гром и молнии за окном, неожиданный для обоих поцелуй и «Томми», так легко слетевшее с его губ. Самое странное, что такой мягкой формой его имени он не называл Томаса даже в мыслях. Тот, после произнесенной Ньютом благодарности, медленно кивнул и отвел смущенный взгляд в сторону. Ньют и сам чувствовал себя так, словно сейчас его будут пытать всевозможными способами, и ни один из них не будет более-менее «приятным» для восприятия. Томас, постояв на месте еще пару секунд, кивнул еще раз чему-то своему, будто окончательно поставил точку в их разговоре, и скрылся за дверью ванной комнаты. Ньют прислушался: через несколько минут послышался звук воды, ударяющейся о пол душевой кабины. Он чувствовал себя очень некомфортно, поэтому закрылся от проблем (будто они остались в коридоре) в своей комнате и заполз на кровать, по пути до нее сняв штаны и футболку. Хотелось закрыть глаза и не просыпаться до следующего месяца. В коридоре щелкнул выключатель, а по полу засеменили шлепки босых — явно еще не высохших — стоп. Внезапно они прекратились, и Ньют специально накрылся одеялом, скрывая свое лицо до носа, чтобы притвориться спящим, если — вдруг, кто его знает — Томас решится постучать к нему в комнату. Но его предположению не суждено было сбыться, потому что уже через минуту раздался характерный хлопок двери из соседней комнаты. Он явно намеревался ложиться спать, что, почему-то, расстроило Ньюта. Он поправил подушку и отвернулся к стене, вновь закрывая глаза и надеясь заснуть. Попытка не увенчалась успехом, поэтому уже через пару секунд Ньют откинул покрывало в сторону, накинул на голое тело футболку и остановился напротив окна. Руки тряслись. Он нуждался в разговоре с Томасом, как в воздухе. Ему просто нужен Томас. Этот улыбчивый, уверенный в своих словах и неугомонный мальчишка. Вечно падающий с кровати, готовящий невероятно вкусный ромашковый чай и одним только взглядом заставляющий неестественно выгнуться — морально, конечно. Как он раньше этого не понял? Ньют, гребаный придурок, чуть не упустил то самое, ради чего чуть не потерял самого себя. Томас был с ним все время. Все эти полтора года он был рядом — мысленно, физически или косвенно. Его присутствие практически чувствовалось в воздухе, рассеиваясь мелкими атомами. Ньют поморщился, когда, прикрывая дверь, услышал громкий для ночной тишины щелчок. Растерянно замер в коридоре, еще раз спрашивая себя, правильно ли он все делает, а потом, отмахнувшись от мыслей разума, в третий раз послушал сердце, и оно сказало ему — иди туда. Первый и второй имеют между собой разрыв в полгода, а второй и третий — примерно часа в полтора. Небо серое, дождь закончился, молний нет, как и грома, — просто спокойная ночь. И это еще одна причина, почему Ньют сейчас стоял напротив двери в чужую спальню и боялся занести кулак над нею, чтобы постучать и во второй раз — если позволят — зайти туда. Томас открыл дверь совершенно внезапно (появилось ощущение, что он почувствовал присутствие Ньюта за нею), поэтому он пошатнулся и чуть не завалился на мгновенно среагировавшего соседа; тот схватил чужое запястье и судорожно выдохнул прямо в чужое лицо — настолько оно теперь оказалось близким. Ньют смотрел в его глаза, не делая попыток вырваться, и буквально тонул в темных радужках. Сейчас хотелось признаться, кричать всему миру о любви к этому парню и о том, каким дураком он был, когда отрицал очевидное. Не говоря ни слова, он прижался к чужому телу, обхватывая его своими руками, и крепко-крепко сжал в своих объятиях. Томас удивился, но Ньюта не оттолкнул — лишь обхватил его спину своими ладонями, хватаясь за него, как за свое единственное спасение. Сердца стучали в унисон — это было просто неописуемое чувство. Ньют поцеловал одну из его родинок на шее, и уловил вздрогнувшее под губами тело. Нереально так сильно любить человека, понимая, что он — все, что тебе нужно. Томас опять — опять! — понял это и, подхватывая тонкое тело, прижал его еще ближе к себе и понес на кровать. Как они там поместятся вдвоем, никто не подумал, ведь самое главное — это то, что на ней они будут вместе. Спустя такое огромное количество времени. Ньют плотно прижался к Томасу, игнорируя спиной твердую поверхность стены, и поднял свой взгляд, сразу же встречаясь с блестящими темными глазами: — Томми, прости меня, пожалуйста. Все это время я вел себя как последний придурок. Думал, что... если оттолкну тебя, то всем станет легче, но, оказалось, что легче не стало. Только наоборот, кажется, — шепот перемешивался с хрипом, но Ньют упрямо продолжал говорить, смотря в чужие омуты напротив, — получилось. Ты — самое лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь, и сегодня я понял, как боюсь тебя потерять. Томас внимательно слушал Ньюта и, успокаивающе поглаживая его голову и перебирая мягкие и светлые пряди, не отрывал взгляд от его покрасневшего (что было видно даже в темноте) лица. Он улыбнулся, продолжая слушать, чтобы что-нибудь не пропустить. Ньют, кажется, начинал потихоньку доверять ему, и это было очень важным моментом в их только-только зарождающихся отношениях. — Стой, стой, — он вытянул ладонь в останавливающем жесте настолько, насколько позволяло расстояние между их телами, и теперь она упиралась в чужую грудь, — не следует извиняться. Ты сделал многое, понимаешь? Ты прошел огромный путь от человека, который боится заводить знакомства и предпочитает одиночество, хотя сам его не хочет, до человека, готового открыться и довериться. И я рад, что ты доверился именно мне, если честно. Боже, это прозвучало слишком эгоистично, да? — негромко усмехаясь, спросил Томас. Ньют, лежащий под боком, лишь улыбнулся и, секунду поколебавшись, взял чужую ладонь и начал выводить на ней какие-то витиеватые линии и переплетения. — Не думаю, — тихо сказал Ньют, сжимая руку парня в своей, а пальцами другой руки касался ее, вызывая у Томаса мурашки и привычное тепло в груди. — Ты не эгоист. Ты заботишься обо мне. — Ты заботился обо мне все эти полтора года, сам того не понимая. Ньют поднял свои глаза на Томаса, встречаясь с ним взглядом. Он смотрел на него с интересом, изучал его лицо в темноте, пытаясь выявить что-то свое. Ньют не отводил глаза, а лишь потянулся вперед, отмечая, что Томас сделал тоже самое. Поцелуй получился скомканный и какой-то слишком детский, что ли, по сравнению с тем, что был в коридоре. Нет ни жадных укусов на губах, ни поцелуя с языком и впивающихся в кожу щек пальцев. Только легкие и медленные движения губ и улыбка, иногда расцветающая на лицах обоих. Ньюту кажется, что Томас поселился в его сердце и покидать его не намеревался, но он и не против — пускай хоть целую вечность живет там. За эти полтора года он понял, что нельзя избегать то, что все равно рано или поздно догонит тебя, схватит за плечи, развернет к себе и прижмет к себе так близко-близко, что ты забудешь как дышать. Кажется, это называется Любовь. И Томас наконец-то догнал его. Действительно, пытаясь не любить его, он любил еще больше.