минус седьмое небо.

Чанбин никогда и подумать не мог, что их с Феликсом красочная счастливая жизнь станет гротескной кинодрамой со стандартным сюжетом: красивое начало с цветами и поцелуями за ушком, после которого что-то надламывается, и под конец всё идет к чертям. Их жизнь закончилась слишком быстро, не оставив никаких зацепок, подтверждающих, что когда-то она была и вправду счастливой, ну или что просто вообще была. Остается только фантомная боль и россыпь светящихся в темноте звездочек на потолке, которые очень давно они с Феликсом вместе клеили. Чанбин был против этой дурацкой затеи – лепил неаккуратно, криво, да вообще абы как, а Феликс старался: отмерял тонкими пальцами расстояние, осторожно прижимал ладонью каждую наклейку и потирал – «чтобы светила ярче». Вот только звезды Чанбина все на месте, до одной, хаотично разбросаны по левой части потолка и светят ярко, не давая сойти с ума по ночам, а звезд Феликса уже не найти, они отвалились, потерялись, потухли, выгорели...И Чанбин выгорел вместе с ними. Понимание и принятие Феликса давались Чанбину труднее, чем математика, и от этих долго и методично вырабатывавшихся привычек к нему должны были остаться какие-нибудь цифры или символы, книжки, бумажки, фантики – хоть что-то. Вот только всего этого почему-то не было. Чанбин перевернул весь дом и обыскал все уголки, посетил те места, где хоть раз был с Феликсом, пересмотрел каждый фильм и переслушал каждый трек, которые были в воспоминаниях, возможно, уже его одного, в надежде найти хоть одну улику, доказывающую существование Феликса в его жизни – что он был с ним, что он был реальным. А Феликса как будто и не было, он как будто приснился. Вот только болит и ноет – по-настоящему, и от этого никуда не денешься. Длится это всё долго и несносно, но Чанбин героически держится, пытаясь постепенно выбраться из могилы, которую Феликс заставил его себе выкопать. Чанбин ненавидит Феликса не потому, что сейчас у него «очередная» новая жизнь с «очередным» кем-то другим, он хочет также профессионально вынимать из памяти всё то, что «до», сжигать, выбрасывать, утилизировать и никогда больше не вспоминать. Ведь он каждую ночь часами смотрит в потолок, в очередной раз разглядывая звезды Феликса, которых там вообще уже и нет, пытается не задохнуться от текущего по венам чувства тоски и одиночества, но всё ещё не может заставить себя не думать о том, что Феликс сейчас спокойно спит в обнимку с тем, кто не Чанбин, тяжело дыша этому кому-то в шею и раздавая поцелуи направо и налево. Феликс, конечно же, всем себя не раздаривает, Чанбин это знает, вот только все, что с ним хоть как-то связано, всегда пользуется подозрительной популярностью. И это уже ни в какие ворота, потому что Чанбину смотреть противно, как люди также держатся за руки. Феликс становится глубоким уродливым шрамом поперёк грудной клетки, который с годами, правда, болит все меньше, но все-таки не проходит. И Чанбин даже научился с ним жить, смотря на каждого влюблённого с пластмассовой и нелепой улыбкой, и свыкшись с мыслью, что в каждом, кто окажется рядом, будет постоянно выискивать знакомые черты. Такие «надуманные проблемы юных и больных» ещё не лечатся и даже не признаются наукой, но Чанбин чувствует будто очень давно болен каким-нибудь раком и медленно умирает – ему срочно нужна чья-нибудь помощь. Каждое утро после бессонной ночи он смотрит в большое окно своей комнаты, читая скрытые шифры красных облаков, в которых все еще продолжают видеться ключи к воспоминаниям о Феликсе. Раньше Чанбин срывался и злился, кричал или выл, но сейчас наблюдает за ними с абсолютным безразличием — чувствовать просто уже нечем, всё медленно выболело и осело, и хуже уже точно не станет. Чанбин продолжал думать, что после Феликса не сможет влюбиться уже никогда – шрам на груди и собственный не особо здравый, но все же рассудок вряд ли позволят. Поэтому Чанбин научился убеждать людей в том, что он обязательно еще полюбит так, чтобы они верили. Потому что от подобных вопросов становилось еще больнее. Но все же самому себе не соврешь – нечем там любить, вот нечем. И в неудачных попытках переболеть Феликса он вообще забывает о том, как это бывает, когда влюбляешься. Иногда долбота настигает Чанбина до такой степени, что он выбегает на улицу, чтобы выпросить у случайного прохожего сигарету и выкурить, закрывая глаза и надеясь, что это магическим образом поставит всё на место. Это не работало ни один чертов раз, пока сегодня одним из случайных свидетелей очередной чанбиновой попытки не умереть не стал Хёнджин. Парень вынимает сигарету из пальто, и, пропуская тихое вялое «спасибо» мимо ушей, засматривается в тёмные глаза напротив, тоска в которых отчего-то кажется очень родной и понятной. Чанбин кашляет, матерится и вновь затягивается, а Хёнджин, который тоже не умел делить жизнь на «до» и «после», смеется понимающе и думает, что, наконец, ему удалось найти хотя бы одну, пусть и не умеющую дымить, но зацепку. – Это была последняя, потому что я не курю, но иногда просто очень хочется, – Хёнджин смотрит на Чанбина и читает в его уставших красных глазах «я тебя понимаю». От этого искреннего понимания и неозвученной, но явно ощутимой близости с незнакомым человеком у парня внутри сглаживается пара углов, а ещё какой-то камень, тянущий вниз, сам по себе начинает дробиться и размываться. – Не хочешь завтра вместе покурить? А дальше сигарета за сигаретой, слово за слово, пальцы за пальцы, и все как-то само самой завязывается, отчего обоим жить становится легче. Хёнджин перестает быть простым компаньоном по агрессивному выкуриванию собственных мыслей, к которому просто хочется стать ближе, он начинает исцелять Чанбина от его собственного рака под названием «Ли Феликс»: избавляет от бесконечных бессонных ночей пожеланиями хороших снов, покрывает чувство одиночества и тоски уютными объятиями, зализывает старые раны кроткими поцелуями... И так тупит ножи мыслей о том, что вообще Феликс когда-то был в его жизни. Чанбин тысячи раз уходил от Феликса, никогда не обещав, что вернется. Но всё же возвращался. А Феликс тысячи раз говорил, что любит и никогда не уйдет. Однако все же ушел. Но Хёнджин совершенно другой и этим, несомненно, он и нравится. Он ничего не обещает и ничего не требует, ему не нужны «звезды с неба» на потолке, цветы под окном или дразнящие касания. Хёнджин просто большой и теплый. Чанбин зарывается в него, тонет в хёнджиновой нежности с головой и постепенно все реже думает о том, с кем там Феликсу хорошо спится, потому что сейчас ему хорошо спится с Хёнджином. Они не признавались друг другу в чувствах и не говорили «давай встречаться», просто так совершенно случайно и точно вовремя стали занимать большую часть жизни друг друга. В какой-то момент Чанбин понимает, что Феликса в его жизни практически не осталось, потому что поцелуи Хёнджина как легкий свежий ветерок на кострище, которое оставил после себя Феликс, забирают черный пепел и уносят его вон, очищая, оживляя мертвое сердце. И Чанбин сейчас очень даже рад, что от Феликса в его жизни не осталось ни единого фантика, он спокойно растворяется в нежности Хёнджина и осознает, что, наконец-то, нашел это «после» и может жить дальше. Вот только от «до» избавиться – как-то за всей этой иллюзией счастья совсем забылось. Потому что однажды ночью из теплых объятий Хёнджина Чанбина вырывает телефонный звонок. Чанбин вскакивает резко, но перед глазами не звездочки, а кадры из прошлой жизни мелькают: цветные упаковки антидепрессантов, просьбы близких друзей взять себя в руки, горький алкоголь, бессмысленное и беспощадное желание курить и в последствие приступы кашля на балконе, разбитые бутылки, осколки стекла, разбросанные по всей квартире, отсутствие сна и страшное месиво вместо внутренностей. На рингтоне играет та противная сладкая мелодия из какой-то мелодрамы, которую лично на себя установил тот противный сладкий Ли Феликс из психологического триллера. И выходит, что все по-прежнему живое и болящее, внутри Чанбина, ведь шрам никуда не делся. – Феликс? Феликс, что тебе нужно? — Чанбин до кровавых отметин щипает кожу на запястье – надеется, что это все ему просто снится, старается не кричать, чтобы не разбудить спящего рядом Хёнджина. Но тот уже выпнулся из сна подступающими слезами и желанием выблевать себе что-нибудь из внутренностей. Из трубки по всей комнате разносятся неразборчивые пьяные признания, глупые обещания и жалостливые всхлипы: «я люблю тебя», «я больше не уйду», «я не могу без тебя». От всех этих слов, за которые еще пару лет назад Чанбин был готов что угодно отдать, сейчас хочется смеяться в голос или в окно выйти, потому что желание задохнуться в очередной сигарете или захлебнуться в чашечке мятного чая, который выпивали вместе, знакомые черты в каждом прохожем без разбору или поиск несуществующих звезд на потолке – вот что такое «не могу без тебя». – Феликс, прекрати, пока, – Чанбин несколько раз бьет себя по груди, понимая, что эту пьяную отвратительную «первую любовь» до сих пор не стёрло из его жизни, вот она – большой шрам от рваной раны поперек груди, который в любую секунду может снова начать гнуть пополам. А Хёнджин смотрит на Чанбина словно в отражение себя самого, и слезы сами текут из глаз. – Кто это был? – парень трет глаза и сглатывает не слюну, а свою последнюю надежду. Чанбиново «никто» звучит совершенно неубедительно и даже больно, Хёнджин хватается дрожащими руками за чужие дрожащие руки, и понимает, что распускаются последние нитки. – Мы встречались когда-то очень давно, – Чанбин обнимает Хёнджина и пытается делать вид, что все произошедшее было совсем неважным, – я любил его, а он любил кого-то другого. – Феликс? Феликс с влажной укладкой, заспанными глазами, веснушками и привычкой подбирать, присваивать, а потом бросать, как ни в чем не бывало? Это ведь он попросил тебя установить этот рингтон?– Хёнджин уверен, что снова сходит с ума, видя гаснущие глаза напротив, и отдергивает каждое чанбиново прикосновение с неприятием и отторжением. Чанбин пытается спрятаться в объятиях и думает, что все это какая-то ошибка, потому что в мире полно похожих феликсов и сомнительных совпадений. Вот только у Хёнджина оказывается целая куча, даже больше, тех самых фантиков, на поиски которых Чанбин потратил все силы, нервы и даже собственного себя – фотографии в телефоне, длинные переписки, полные приторных искренностей и чувств, яркие светящиеся звезды на стене незнакомой квартиры – вот только все эти фантики были не о Феликсе и Чанбине, а о Феликсе и ком-то другом, которым оказался Хёнджин. Заново построенное седьмое небо падает ровно на четырнадцать вниз и превращается в огромную катастрофу. Хёнджин чувствует, как внутри все превращается в труху и не выдерживает – извиняется тихо и уходит на улицу, не закрывая за собой дверь. Чанбину сейчас бы тоже немного воздуха не помешало, но он продолжает зачем-то пялиться в чужой телефон и доводить себя до предела, вспоминая все то, что так старательно и болезненно выводил из себя последние три года. Главы сразу занимают положенные им полки в этой самой грустной во всей вселенной мелодраме: счастливый Феликс, которого сделал счастливым кто-то другой, который Хёнджин, отлично выполняющий свои обязанности всемирной сердечной панацеи; звонок Феликса с просьбами всё сначала начать, клятвы в любви и рассказы о фатальных ошибках, точнее сказать о Хёнджине, который якобы никогда не будет значить столько, сколько значит Чанбин. Проходит, наверное, час, прежде чем Чанбин решается выйти в прохладу улиц под звездным небом, но Хёнджина он всё-таки там находит. У него болезненные пустые глаза и неровное дыхание, он нервно рвет кутикулы пальцев в кровь и пялится на бездушные неоновые вывески с перегоревшими буквами. Чанбин мнётся, но спускается на корточки рядом и не может придумать ни единого слова, чтобы починить всю эту ситуацию. – Когда мы расставались, знаешь, о чем он говорил? Что никак перестать не может о тебе думать, даже когда меня обнимает, – Чанбину кажется, что сейчас Хёнджин не тишину разорвал, а остатки его души. – Ты слышишь? Он каждый раз обнимал меня с мыслью о тебе... Хёнджину хочется кричать «я тебя люблю» и ещё «я без него не могу», но он молчит, давится беспомощностью и отвращением к самому себе, смотрит в воздух и чувствует боль от шрама, точно такого же, как у Чанбина, рваного, на грудной клетке. А Чанбину почему-то и не надо слов. Он обнимает Хёнджина крепко, будто в последний раз, и гладит по голове, цепляясь пальцами за вьющиеся волосы. – Я пойду. Хёнджин хватает его за край куртки и долго пялится безнадёжными и тоскливыми глазами. Они оба понимают, что никакие заменители не сравнятся со вкусом настоящего сахара. – Я кое-что оставил у тебя, завтра обязательно зайду. Чанбин действительно у него кое-что забыл – самого себя, и, возможно, Хёнджин это понимает, потому что сейчас он молча отпускает Чанбина и не просит остаться или вернуться. И тут уже ждать или не ждать – его собственное дело. Но вот Чанбин совершенно точно знает, что больше никогда не встретится с Хёнджином, потому что это безумие надо, в конце концов, прекращать, и он уверен, что сил на это у него хватить должно. Чанбин думает, что снова будет задыхаться в крепких сигаретах и искать невидимые звезды. Его будут ждать, вот только не там и не тот. А тот, кто нужен, будет ждать того, кому не нужен он. Чанбин запрокидывает голову, смотрит на далекие холодные звёзды и решает, что только их он и оставит в своей жизни – они вне досягаемости, до них не дотянуться в глупом долбящем желании что-то там залатать внутри. Чанбин меняет всю эту любовь на звёзды, потому что те не сделают больнее и уж точно никогда не кончатся.