issues.

Аска — кто угодно, но не хорошая девочка. Аска упивается своей вседозволенностью, наслаждается тем, как окружающие смотрят, получает истинный кайф, не слушаясь непосредственное начальство. В Токио-3 Аска — звезда, самопровозглашенная богиня, лучшая из пилотов, владелица и укротитель лучшего из Евангелионов, куда уж там хлюпику Икари; Аска порой ведет себя так, словно под ее каблуком не находится лишь пара человек из высшего командного состава, а порой «словно» превращается в «так и есть». Аска знает — ее никто и пальцем не смеет тронуть, пусть шипят вслед, ведь если с ее головы упадет хоть волос, бравые ребята из NERV тут же найдут и покарают обидчика, стоит только пальчиком на него указать… но кое-кого эта перспектива не пугает ни капли. — За хамство двадцать ударов. За неповиновение приказам десять. Ее шаги в абсолютной тишине маленькой спальни кажутся набатом, голос ровный, спокойный, без капли эмоций, Аске кажется, что она слышит змеиный шорох плети. Внизу живота скручивается привычный тугой узел, Аска ерзает, пытаясь устроиться хоть немного поудобнее — свести колени мешает распорка, наручники неприятно холодят запястья. Она не в настроении сегодня, Аске не стоит ожидать сегодня нежностей, любая другая сейчас бы замерла и смиренно ожидала бы своего наказания, в надежде на то, что взамен на послушание можно получить снисхождение. Но только не Аска. — А за поцелуй с Синдзи? Она вскидывает голову и довольно усмехается, надеясь, что смотрит туда, где находится ее личный мучитель сейчас, — сквозь плотную ленту на глазах сложно что-то разглядеть. Аска всегда любила ходить по самой грани, по лезвию ножа, дразня судьбу, а дразнить Ее еще веселее. Выводить из себя, провоцировать, заставлять ревновать; скупая на эмоции днем, Она с удовольствием проявляет их ночью. Только Аска после таких ночей обычно несколько дней не может нормально сидеть. — Милой Аске захотелось мужского внимания? Сейчас в ее голосе, казалось бы, только нежность и любовь, но Аска знает, что обычно следует за этим. И все равно тихо вскрикивает от боли, когда плеть с размаху опускается на обнаженную спину. Аска не спрашивает, где Она берет эти вещи, не спрашивает, где научилась бить так, чтобы уж точно оставались следы, Аска лишь плотнее сжимает зубы и выгибает спину, в надежде хоть как-то облегчить боль. — И что, наше Третье Дитя в этом неплох? Она бьет по ягодицам и бедрам, не меняя ласковых интонаций; на пятнадцатом ударе Аска чувствует, как по щекам катятся соленые капли, на двадцатом — воет и скулит, как можно ниже опуская голову, к черту гордость, к черту все, только остановись, пожалуйста, прекрати. Кожа горит огнем и кое-где, кажется, кровоточит, повязка мокрая насквозь — такой злой Аска еще Ее не припомнит. «Ты доигралась, кажется», — мелькает мысль и тут же исчезает с новым ударом. — Есть кто-то еще, о ком я не знаю? Она откладывает плеть с тридцатым ударом, и у Аски уже нет сил строить из себя гордую и несгибаемую, Аска на коленях ползет к краю кровать, на ощупь ищет Ее, тычется лбом в ладонь, силясь потереться. «Только ты, пожалуйста, я не…» — губы не слушаются, голос предательски сипит, но ее обрывают хлесткой пощечиной. Еще не заслужила прощение. Не сейчас. По спине проводят чем-то влажным, а после скользит знакомая теплая ладонь, обводит лопатки, мягко оглаживает ягодицы, и Аска рвано выдыхает сквозь зубы — ушедшее было возбуждение возвращается с новой силой. Ее аккуратно укладывают на спину, убрав и откинув в сторону распорку, прикасаются губами к плечу, языком — к нежной коже за ушком, а ладонь уже лежит на груди, сжимает, впиваясь ногтями; Аске хорошо, Аска, не стесняясь, стонет в голос, подается навстречу…, а потом вдруг хрипит, когда все та же ладонь крепко обхватывает ее горло. — Ты плохо вела себя сегодня. Для Аски нет ничего страшнее этих слов, Аска пересохшими губами шепчет извинения вперемешку с обещаниями и жадно хватает ртом воздух, когда ее все-таки отпускают. Легкие горят от недостатка кислорода, зато чертова повязка наконец-то сползает на шею, оставаясь болтаться там, и Аска наконец-то может разглядеть ее лицо. Плотно сжатые губы, морщинку меж бровей, может видеть лед в ее глазах. Она злится настолько, что даже не может это скрыть, и Аска, внутренне замирая, понимает: сегодня прощение ей придется заслужить. Аска неуклюже сползает на пол, на коленях придвигается к Ней, щекой трется об оголенное бедро — на Ней нет ничего, кроме хлопкового белья, которое Аска практически сразу тянет вниз зубами; Аска знает, что нужно побыть хорошей и послушной, чтобы заслужить прощение и свою порцию удовольствия, а еще Аска знает, что больше всего Ей нравится, когда медленно и языком, и Ее негромкие приглушенные стоны — для Аски лучшая награда. Аску гладят по волосам, покровительственно чешут за ушком, и она послушно чуть быстрее двигает головой, стараясь прижать язык еще плотнее, чувствуя солоноватый терпкий вкус, наслаждаясь тем, как острые ноготки царапают ее плечо, неловко поднимает скованные руки, кладет на чужую грудь, сжимает и перекатывает меж пальцев затвердевший сосок и стонет вместе с Ней, когда Она выгибается в пояснице и, почти до боли вцепившись, обмякает в ее руках. А после Аска снова ложится, на этот раз на спину, послушно как можно шире расставляет ноги, откидывает назад голову, подставляя шею под Ее губы, и даже не возмущается, когда Она оставляет следы. Пусть метит, чтобы все увидели, Аска принадлежит Ей душой и телом, и никто другой с Ней не стоял даже рядом; разве есть у кого-то ещё такие длинные, изящные пальцы, что так восхитительно надавливают, трут в нужном месте, проникают глубоко, до упора, что забываешь обо всем, разве кто-то знает ее чувствительные и слабые места так хорошо — Она сжимает зубами мочку ушка, и Аска захлебывается собственным стоном, разве кто-то может дарить одновременно и удовольствие, и боль? Для Аски Она — все, Она — лучшее, что есть в жизни, Ее прикосновения — то, ради чего стоит жить вообще, и Аска кончает с ее именем на губах и почти что криком — как Она вообще может сравниться хоть с кем-то ещё?.. И пусть Аска на следующий день задыхается от жары в плотном шарфе — на ее шее красуется цепочка алых следов, пусть старается ни к чему не прижиматься спиной — Она вчера обработала раны, но содранная кожа всё ещё болит; это ведь все мелочи, пустяки, все заживёт, а вот воспоминания о проведенной вместе ночи и сне в Ее объятиях ничем не выжечь. Аска смотрит через плечо и ловит взгляд Ее алых глаз, и улыбается краешками губ: я же знаю, что ты меня тоже любишь. А потом хитро щурит глаза и встряхивает головой. — Синдзи, ты жалкий идиот, опять всю операцию завалишь!