Фанни

В деревушке, что пестрым платком раскинулась у подножья холмов, Фанни считали сумасшедшей. И то сказать — было почему. То на луг все ходила босиком, в сорочке, что и одеждой язык не повернется назвать, выставлялась вся как есть, срамница, то, когда старость согнула спину, а колени стали ныть от мыслей о холодной росе, приходила на луг и с каждой травой разговаривала, с каждым цветочком. Были горячие головы, пытались подкрасться и выведать, что старуха нашептывает, но как на грех, стоило собраться, и то дождь, то град, то ветер остужали озорников. Потому, верно, позабытое было прозвище «ведьма» приклеилось к почтенной миссис Певенси с новой силой. Дурное слово — что огонь на сухой траве, стоило пустить шепоток и понеслось. Вскоре и те, кто родился много после знаменитой бури, рассуждали о колдовстве, творимом в доме на холме, в час, когда добрым христианам надлежит, осенив себя крестным знамением, ложиться спать. Фанни все слышала, но шла по деревне так, будто вокруг нее пустоши, по которым, бывало, она убегала от злюки миссис Мартин наперегонки с ветром. С ветром и еще мальчишкой, который то ли был, то ли его не было… *** …Учителя, монахини и святой отец единодушно убеждали ее, что то был грех, видение, диаволом посланное во искушение, что-де, не было никакого Тайрела в их деревне. А была дурная девчонка, которой надлежало усердно молиться. И она молилась — пока не падала на каменный пол. Молилась, пока сознание не мутилось от нескончаемых повторений слов, смысла которых она уже не замечала. Молилась до тех пор, пока страх не заставлял ее сжаться в клубок и расплакаться. Тогда приходил он — прямо туда, в Божий дом, куда нечистой силе вход был заказан. Вытирал слезы. Расчесывал волосы. Заплетал косы. Звал ветер, и тот обнимал ласковее, чем самая добрая матушка. Фанни все никак не могла понять — почему все твердят, что никого нет, когда вот он — скользит тенью у ног, подхватывает под локоть на тропе и укрывает одеялом, мурлыча на ухо старинные сказки. После, подрастая, стала смущаться, а может, миссис Мартин добилась своего — и Стефи, как кликали ее на модный манер одноклассницы, жеманясь, тянула, что неприлично оставаться наедине с джентльменом. Тайрел звонко смеялся, то ли спрашивал, то ли утверждал: «это новая игра, да?» и уносился с ветром в деревню — побегать по крышам. Сначала Фанни соглашалась — да, игра. И еще играла, стараясь не подавать вида, что игры с мальчишкой, вышедшим из очага, навевают на нее одну только скуку. В тот год, когда все случилось, она все лето носила травы в аптеку, и к осени купила крепдешиновое платье и духи в тяжелом граненом флаконе с пульверизатором-грушей. Еще она хотела подстричься, но на то монахини благословения не давали. Тайрел в то лето пропадал с ней на лугу — выводил к нужным травам, рассказывал о них, помогал сушить, с благоговением глядя, как ловкие пальчики его подруги перекладывают стебли. Он все чаще рассказывал ей о волшебном мире, о том, как славно они будут жить вместе долго-долго, а потоооом… — на этом месте Тайрел лукаво улыбался и умолкал. Он все норовил, как раньше, заправить ей локон за ухо, помочь натянуть чулки, застегнуть платье, казалось, не замечая перемен, что произошли с ее телом, и Фанни ужасно стыдилась, будто с ней делали что-то дурное. Дело шло от Хэлоуина к Рождеству, и Фанни все чаще старалась улизнуть из дома. В доме Диккенсов готовили вечеринку, и она страсть как хотела побывать там. И, может, ее кавалером станет Тони Айленс, чернявый Тони, от одного взгляда которого становилось так непонятно жарко и ноги забывали, куда идти. Именно о Тони она подумала, когда Тайрел, в четвертый раз терпеливо распутавший нитки никак не дававшегося в этот вечер вязания, спросил в шутку, о чем его прелестная мисс думает. Фанни и хотела бы скрыть, но губы сама собой растянула улыбка, а щеки ожег румянец. — Тони… — прошептала она, сияя, думая, что Тайрелу не понять ее. Но он понял. Прекрасно понял, что кто-то отнимет его девочку, почти отнял, и взялся за дело. Он был с Фанни везде, куда бы она ни собиралась, и пакостничал — так, чтобы даже самый распоследний деревенский дурак понял — связываться с этой девчушкой себе дороже. Тайрел очень старался, но вот беда — брошенное кем-то суеверным «ведьма!» возымело обратный эффект. Безбожные гуляки липли к ней, пытались приобнять, выспрашивали — мол, все ведьмы с диаволом спутались на шабашах, так неужто чертовка откажет доброму христианину? Фанни пугалась, и Тайрел, невидимый для остальных, карал того, кто посмел оскорбить его девочку, и тем самым только все портил… Шепотки все ползли, ползли, и в день, когда осень переламывалась в зиму, Тони, вроде до того благосклонно на нее глядевший, демонстративно пригласил на Рождественский вечер толстуху Шелеби. Фанни, издерганная косыми взглядами и попытками затащить ее в темный угол, расплакалась, а чертов красавчик прогнусавил: — Гулящей не место на празднике Рождества Христова. Замоли для начала грехи, детка! После она и не вспомнила, как добралась домой, — кажется, бежала, не переменив туфли на ботинки, придерживая руками полы распахивающегося пальто, а вслед за ней по тропе крутилась поземка, да ветер с каждой минутой свистел все злее. Тайрела не было с ней — она упросила его не следить, не ходить за каждым ее шагом, и тот, понурившись, повиновался. Кажется, Фанни упала, едва переступив порог. Дверь хлопнула, и она растянулась на старом половике, не замечая, как слезы горошинами льются из глаз, впитываясь в дощатый пол. Тайрел, обеспокоенный, подошел, подхватил, но она замолотила кулачками по его плечам, крича, что он, он один во всем виноват. Он один все испортил. Это он сделал так, что ее боятся, презирают и ненавидят. Это он ходит за ней по пятам и не дает жить. Это он, он, он! Она все сильнее заходилась в крике, не в силах остановиться. Тайрел давно уже спустил ее с рук и теперь стоял у очага, настороженно глядя на искаженное злобой прекрасное лицо, терпеливо снося поношения и брань. Он был готов вытерпеть все, потому что, верно, и вправду был немного виноват. Но Фанни того было мало. Вспомнив о пережитом парой часов ранее унижении, она крикнула: — Уходи! Уходи и не смей возвращаться, не смей! Я не знаю, кто ты. Верно, ты и вправду пришел погубить мою душу, уходи!!! Господь покарает тебя! Не дав ему сказать и слова, она опрометью бросилась в свою детскую спальню и, запершись, упала на кровать. Что Тайрелу замки, когда он мог ходить сквозь стены? Но переступить через запрет он не мог. Обвел тоскливым взглядом дом, где провел с дюжину лет, и шагнул в очаг… *** …Буря, разразившаяся в ту ночь, разметала крыши у половины деревенских домов, намела сугробов высотой в дверь, залепила языки колоколам на церкви, и только холмы пощадила — двор и дорожка, что вели от дома на холме вниз, были ровными и гладкими, будто хозяева с утра позаботились. Только Фанни в то утро было не до метлы. Она сидела в постели, тряслась в горячечном бреду, обхватив себя руками, и то шептала колыбельную из детства — про сверчка, то звала кого-то сорванным от долгого плача голосом. Но никто не шел. Как рассвело, в дверь замолотили селяне, крича, что ведьму извести надо, и отец Франциск, молоденький, с полоской тонких усов над губой, еле унял толпу, показав, что Стефания не бежит креста, спокойно касается его, и может без запинки прочитать «Отче наш» и «Богородице». Громыхая сапогами и поминутно крестясь, жители вернулись к своим домам, а Фанни, наплакавшись, вымыла затоптанный пол, заперла дверь, и попыталась позвать того, кого сама прогнала — так, как говорила еще бабка. Фанни тогда была мала, года три всего, если не меньше, но бабка настаивала, показывала картинки, водила на луг… А потом ушла. Ушла — за молоком, и пропала, как не было, верно, сгинув в холмах. Тогда и появились в ее жизни нянька, а после злющие жерди-учительницы и монахини... *** ...Первый год она неустанно звала — каждый день. Порой ей казалось, что он тут, приглядывает за ней — то птица с черными глазками-бусинками стукнет в окно, то сухие цветы окажутся перед ней сами собой, то в корзине из лавки неожиданно попадался кулек с печеньем, которого и в лавке-то не было… Все это было, было, а самого его не было. Спустя год она смирилась. Механически ходила из дома в больницу, собирала травы и варила из них питье, выхаживала больных, помогала роженицам, и сторонилась всех, кому вздумалось праздно заговорить с ней. Все ждала чего-то, все надеялась. А потом ей попался этот мальчишка. Лайон. "Львиный" вроде, совсем как в затертом французском словаре, нашедшимся в сундуке одной из монахинь. Ничего львиного в нем не было — несуразный горбатый нос, тонкие губы, полные муки и разочарования глаза, тонкое костлявое тело. Ничего с ним не было — одному Господу известно, как занесло его в эту глушь — то ли проигрался, то ли обокрали. Больного, отощавшего парня подобрали на дороге — брел, не зная куда, и сгрузили на крыльце. Прямо к ногам Фанни. Через месяц Лайон выздоровел. Через месяц и день Фанни убрала бабкину книгу на чердак. Через месяц и два дня они стали жить невенчанными, пропуская мимо ушей злобный клекот сплетников, осуждавших «погрязших в грехе». Через десять месяцев Стефания рыдала в больничке, рожая Энни двадцать часов кряду, и, обессилев, еле шевелила воспаленными губами, будто звала кого-то, а сердобольная сестра милосердия гладила ее по руке и повторяла: — Молитесь! Молитесь, и Господь поможет вам. Фанни мотала головой, и зов с ее уст звучал громче. Уже после, показав краснощекий кулек взволнованному отцу, добрая женщина сказала: — Все Тирела какого-то звала… Сына, видно, хотели? Не божеское имя для мальчишки. Когда Фанни пришла в сознание, Лайон было заикнулся о Тиреле, но, увидев, что лицо супруги заледенело, проблеял, что, верно, сестра ослышалась… *** … Фанни в деревне называли сумасшедшей. Когда все жители меняли печи на газовые плиты, она никому не давала трогать очаг на кухне. Вставала рано, растапливала, готовила только в нем, а в минуты, когда домашние могли обойтись без нее, сидела на старом табурете, сгорбившись, и все смотрела в огонь. Она бы всю жизнь так провела, коротая вечера у очага, но однажды, вернувшись домой, увидела, что стенка, где был очаг, заложена кирпичами, и штукатурка на них уже успела схватиться. В центре кухни стояла новенькая газовая плита, и бездушные синие язычки пламени облизывали чайник. — Сюрприз, мамочка! — на два голоса закричали Энни и Асти, — мы так рады, что тебе меньше работы. Фанни растянула плохо слушающиеся губы, прошла к стенке, что еще вчера была очагом, коснулась ее лбом и шепнула «Теперь он точно никогда не придет». Слезы впитались в побелку, как не было, и, овладев собой, Стефания позвала всех пить чай. ... Никогда больше в доме на холме не теплился живой огонь — не было даже свечи. Никогда больше Фанни не шевелила губами, призывая тени своих воспоминаний. Никогда больше птица не стучала в окно, цветы не кланялись на заре, а ветер, разом онемев, выл зло и тоскливо... Трава - неприметные цветы с кровавой сердцевиной - покрывалась пылью, забытая на стене кухни, где когда-то был очаг. Никогда больше Фанни на них не смотрела...