Не тонуть, а плыть

В какой момент он упустил его? — вот главный вопрос, который интересовал Тони. Не главный, впрочем, нет. Главный вопрос — почему? И что будет дальше? И будет ли это дальше? Впрочем, важнее всего было состояние Питера. Потому что если он выкарабкается, если есть хоть крошечный шанс на это, то Тони никогда и ни за что в жизни больше не позволит себе упустить его. И тем не менее, когда именно? Когда их общение преподавателя физики и одаренного студента превратилось в дружбу? Когда в первый раз Питер принес ему кофе? Или в тот раз, когда он принес ему кофе, а Тони не просто поблагодарил за него, а предложил выпить его вместе в кабинете? Ему казалось, что в этом нет ровным счетом ничего такого. Что они просто обсуждают проект Питера, который был таким активным, таким смышленым, таким талантливым первокурсником, что Тони казалось порой, что он видит себя самого. Он сбрасывал блеск в глазах на любовь к физике, а дрожь в пальцах на волнение от общения со старшим. Или когда он сам предложил подвезти Питера до метро, потому что их с тетей квартира находилась слишком далеко от кампуса, на автобусе не доберешься, а метро только в десяти кварталах? Или когда отвез его до самого дома, а потом полчаса сидел в машине и снова говорил о физике, об университете, о своем опыте и о первых проектах? Или когда это стало постоянной практикой? Когда они начали гулять по выходным, встречаясь под самыми разными предлогами вроде какой-нибудь книги. Или выставки. Или фильма. Словно людям с такой большой разницей в возрасте могло быть настолько интересно вместе. А ведь было же. Куда интереснее, чем со всеми остальными друзьями и знакомыми Тони. Питер был глотком воздуха не в привычном «развлекательном» смысле, но был целым новым составом этого самого воздуха, совсем новым аналогом кислорода, который был куда интереснее, куда полезнее и куда более необходимым. Тогда когда их дружба стала чем-то большим? Когда он понял, что больше не может делать вид, что не видит, как смотрит на него Питер, как старается на его занятиях и лекциях, как расцветает, стоит Тони на него посмотреть? Когда он начал более тщательно подбирать одежду? Когда начал писать ему записки на полях контрольных и лабораторных работ? Или когда решительно подался вперед и прижался губами к губам на прощание, прежде чем вылететь пулей из машины и потом заболеть на неделю, из-за чего пришлось пересдавать бесчисленное множество пропусков? Такой хрупкий. Бледный. С трубками, окружившими худое тело. Питер казался таким маленьким, нуждающимся в заботе и поддержке. Но оставался равнодушным к словам и прикосновениям. Он не открывал глаза уже вторые сутки, и Тони казалось, что он сходит с ума. Почему тогда он остановил его? Почему вместо поддержки сделал вид, что ничего не было? Почему не поцеловал сам, когда думал об этом каждый чертов день? Почему решил, что отгородиться от него стеной будет правильно? Почему не заметил перемен? Заметил, черт возьми, но сделал вид, что не увидел. Думал, что так будет правильнее. Что ему, Питеру, умному, привлекательному, веселому и молодому, никогда не будет по-настоящему хорошо с кем-то вроде Тони. С огромным ворохом психологических проблем, что заполняли голову и настойчиво долбили ее изнутри. Почему он не протянул ему руку вовремя? Почему не объяснил, что жизнь — длиннее, чем глупые разборки с плохой компанией. И что не стоит обижать тетю, что не стоит переезжать на квартиру к сомнительному другу, а после погрязать в долгах за… Тони старался не думать и об этом, но Питер, кажется, все-таки принимал что-то серьезнее травки. И если бы Тони открыл свои чертовы глаза, если бы не был таким эгоистом, выдумывая несуществующие проблемы и преграды, то Питер, как и прежде, был бы таким же веселым, таким же умным, таким же чудесным мальчиком. Почему он не подумал о том, какими хрупкими могут быть мальчики в таком возрасте и как много боли может причинить одно неверно сказанное слово, один жест? Одно отвергнутое чувство. Одна большая, огромная ошибка, когда Тони напился, пригласил Питера к себе, а после, на рассвете, объяснял, почему случившееся все-таки было ошибкой. Почему поцелуи, ласки, прикосновения, доставляющие столько удовольствия, стоило не повторять никогда снова. Вместо того, чтобы стать его опорой и поддержкой, Тони стал его самой большой проблемой и самой большой болью. Вместо того, чтобы быть счастливым с человеком, который отвлекал его от всех ударов прошлого, он зачем-то втягивал его в собственные психологические проблемы, и это тоже было его огромной ошибкой. Все, кроме любви, было огромной ошибкой. Он должен был быть взрослым и умным, но на деле оказался глупым мальчишкой, который думал о статусе, о чужом мнении, о собственном комфорте и положении намного больше, чем о мальчике, которого полюбил. Он не заслуживал Питера. И тем не менее, только теперь он понимал, как сильно тот в нем нуждался. Что происходило в его голове за секунду до того, как он принял это решение? Что он принял или чего принять не смог? Чем ему угрожали ублюдки, что поголовно теперь были повязаны копами? О чем он думал? Чего хотел, но не мог получить? От чего ему показалось, что его жизнь больше не имеет смысла и с ней стоит покончить? Почему Тони, любя его, не смог и даже не попытался ничего сделать? Почему молчал, скрепя сердце, когда Питер не появлялся в университете уже два месяца? Он думал, что так будет проще. Что «с глаз долой — из сердца вон». Что расставание и расстояние поможет им обоим отвыкнуть друг от друга. Что время лечит. А что он имел по итогу? Этого он хотел? Увидеть Питера снова, но в таком состоянии? Если бы он только мог, если бы было что-то, что могло бы вытащить Питера с того света, он сделал бы все. Он бы пересмотрел всю свою жизнь, махнул бы рукой на глупый черствый коллектив университета, который сделал ему выговор в первый раз, заметив их с Питером близкое общение. Он бы послал к черту всех и каждого, кто посмел бы посмотреть на них косо. Потому что ничто и никто не имеет значения, когда два человека любят друг друга. А Тони до чертиков любил Питера. И хорошо бы, чтобы Питер тоже любил его, даже после всего этого времени и всего, что натворил Тони. Потому что теперь, боже, он сделал все, чтобы замолить каждый свой грех, исправить каждый проступок. Теперь все будет по-другому. Теперь он сам станет другим. Если только Питер придет в себя. Он заберет его к себе. Будет варить ему по утрам любимый кофе, в котором больше сливок и сахара, чем кофе, но который так любит Питер. И будет приносить его прямо в постель. В их общую. И он никогда и ни за что не оттолкнет его больше. И будет целовать. Десятки, сотни, тысячи раз в день, неизменно шепча о том, какой он прекрасный и как сильно он его любит. Они будут обсуждать физику, голубей, книги, кукурузные хлопья. Он снова будет смеяться от сотен смешных и глупых картинок, что присылает ему Питер. Он снова будет искать ему подарки везде и всюду, даже если прежде никому и ничего не дарил. Они будут гулять. За руки. Официально. Кормить на пруду толстых уток, в парке таких же толстых голубей. А вечерами будут кормить с рук друг друга. Даже если тоже потолстеют. И он будет любить его. Будет любить его словами, глазами, руками. Будет любить его всем телом и всем сердцем, каждый день говоря об этом и доказывая своими поступками. Им будет плевать на разницу в возрасте, потому что влюбленным всегда неполных шестнадцать лет, они всегда одинаково глупы и всегда одинаково счастливы. Тони, наконец, позволит быть счастливым себе. И сделает счастливым другого человека. Сделает счастливым Питера. — Пожалуйста, Питер, открой глаза. Мне нужно попросить у тебя прощения. Мне нужно сказать тебе, как сильно я люблю тебя. Мне нужно, чтобы ты сказал, что я ужасно скучный, но вообще-то классный. И что ты ненавидишь меня, но обожаешь. Питер… Тони опустил голову на простынь у руки юноши, нежно сжимая его худые пальцы и чувствуя, как в который раз за эти дни его щеки обжигают слезы. — Мистер Старк, — раздался тихий голос Питера. — Определенно, сейчас самое время сказать о том, как сильно вы меня любите.