Sad eyes

Приоткрывается дверь – заходит. Тёплый свет не очень мощной лампы бросает отсветы на люрексовые полоски жилетки, и образ её приобретает какой-то магический оттенок. Волосы в разные стороны. Растрёпанная, плащ нараспашку (снова!), воротник небрежно загнут – значит, на улице ветер. Я приветственно улыбаюсь и приподнимаюсь, и тут моё сердце получает прямой удар: она безвольно, тихо, без вскрика, ровно и отвесно падает на колени. Я слышу, как хрустят коленные чашечки от мощного удара, но её это, кажется, не волнует. -Нона! Нона, что с тобой! Не тревога – ужас. Абсолютное спокойствие на её лице. Лучше бы кричала, лучше бы рвала стопками договора и швырялась дорогими ручками. Я подбегаю и успеваю её ловить – она старается завалиться на бок. -Сестрёнка, ты что? Что произошло? Уставший, хмельной, припорошенный пылью взгляд. -Ты что, пила? Только скажи мне честно? Нет – запаха алкоголя не чувствую. Смотрит протяжно, глазами раненной собаки. Я почему-то вспоминаю как гудят замёрзшие провода. Вот так она смотрит, и её взгляд гудит. Молчание. Подмечаю каждую милую черточку. Нужно купить ей бальзам для губ – снова облизывала на холоде – потрескались. Иногда нужно просто подождать… -Давай, — пытаюсь её поднять. – Давай, сядешь на диван, на полу холодно, простудишься ещё. Издаёт какой-то тихий звук, и в нём я скорее угадываю, чем различаю: «Хочу» -Что? Что тебе принести? Чуть увеличивает громкость, но всё так же говорит, будто шелестит складками ткани: -Хочу простудиться и сдохнуть. На душе становится тяжело. Сейчас будет очередная дилемма про несправедливое убийство. Она будет спрашивать, кричать, нервничать, а мне будет до боли хотеться помочь, до боли, до зажмуренных глаз, но если бы я только знал ответ… Молчит. Протяжный взгляд волнообразно блуждает по комнате. Она смотрит, а видит что-то не то, и я начинаю пугаться. -Нона. Нона, ты меня слышишь? Что с тобой? У тебя жар? -Нет, — плавный, безликий. – Нет. Нет, я… Она когда-то меня убьёт, одними своими реакциями на мир убьёт. -Я убила его, понимаешь, убила?!!! – визг, ор на все комнаты, сейчас сюда все сбегутся. И это будет её ещё больше угнетать. -Вставай, — сердце колет и болезненно трепещется, — вставай, пойдём в сад. Снова тишина. Я ещё не слышу, но уже чувствую, как вибрируют половицы – кто-то идёт. Хоть бы не Хибари-сан и не Гокудера-кун. Хорошо, если Ямамото. Он умеет ей что-то такое сказать. -Подвинься, — все движения её натужные, натянутые, будто надо трудно прорываться через густой лес. Недовольно стаскивает перчатку, да так резко, что я пугаюсь, как бы не переломила кисть. -Смотри, — протягивает мне. Я аккуратно касаюсь мягкой белой замши и только тут замечаю то, о чём она говорила: почти до середины перчатка полностью в тёмной засохшей крови. Меленькие ворсинки зализаны в одну сторону. Я касаюсь то, что было нежным, а превратилось в твёрдую корку. Я глажу её по голове. Белая жилетка с серебром тоже в крови. Она хватает воздух и хочет что-то сказать, но не может. -Я такой, — задыхается. – Я такой боли не испытывала ещё никогда… Вот тут всё, — она хватается за вырез жилетки и тянет так, что лопаются нитки. Пуговица со щелчком падает на паркет и скользит, легко царапая его. Едвезаметное повреждение на идеальной поверхности. Завтра его будут циклевать, если я захочу. Едва заметное… Одна человеческая жизнь, одна пуговица. — Вот тут всё будто выгорело… Жжение адское… Я выпила воды литра два. Ледяной, — поднимает глаза. – Не помогло. Встаёт сама, идёт к столу – практически ровно, но только есть в её шагах что-то болезненное, иррациональное. Берёт серебряную с золотом статуэтку лошади – подарок Дино-сана – и возвращается. -Разбей мне голову, брат. Вот этой штукой, — протягивает мне её. — Я так хочу. -Ты же знаешь, что я не…. Пристально смотрит прямо глаза, и я вижу, как где-то в глубине закипают слёзы. Уголки губ пляшут, дрожат, уголки глаз опускаются вниз, но она сдерживается. Я не могу на это смотреть, и не могу отойти – лучше бы рыдала уже. Лицо такое простое, такое беспомощное и жалобное, и я читаю по нему всё, что она пытается держать в себе. Тот, кто шел, замер за дверью. Кто же там? А потом она делает самую страшную вещь, которую только может сделать – она улыбается – с дикой сдерживаемой болью. Сейчас, в своём любимом белом костюме, покрытом пятнами крови, в одной перчатке, и с такой грустью в глазах, что я удивляюсь, как мы стоим и смотрим друг на друга. Я удивляюсь, почему ещё позвоночники у нас не раскрошились от этого… Я всё вижу в её глазах. Она неловко двигает рукой в попытке прикоснуться ко мне и одёргивает её, слёзы бегут по её лицу молча – без всхлипов, рыданий, матов – молча. Она улыбается, и у меня машины врезаются в голове, визжат и противно свистят тормоза — режущий звук. Я не знаю, что делать. Я хочу её обнять, но из неё особоплотным напряжением исходит нечеловеческая тоска. «Я сегодня убила. НЕ ТОГО убила», — говорят её пляшущие кончики губ. Медленно она прикрывает веки, так медленно, как вечер летом падает на город, и черты лица делаются все грустнее и грустнее. Наконец-то начинает всхлипывать, тихонько-тихонько так, и я знаю – не сойдёт с ума. Пойдёт на поправку. Облегчённый вздох… Это пройдёт. Окровавленной перчаткой трёт глаза, размазывает красное по лицу. -У меня нет сердца, брат, нет сердца… Оно разбилось ещё давно. -Если у тебя нет, то и у меня нет, — улыбаюсь. Поднимает голову. Раненная. Целёхонькая снаружи, пробитая в самое сердце внутри. И копьё не вытащить. Я знаю по себе – копье не вытащить! Но так хочу. Я бы… Я бы своё сердце отдал, если бы мог. Наконец-то дверь открывается и заходит тот, кто слушал там уже минут пятнадцать – Мукуро. Она не пытается спрятаться и вытереть слёзы, только продолжает размазывать кровь по лицу, будто ей от этого становится легче. -Снова жжет, — говорит она тихо. -Драма? – спрашивает он то ли серьёзно, то ли насмешливо. -Трагедия, — чеканит она. – Авария. Катастрофа. -Жалкое лицемерие, — жесткие слова, будто наждачной по коже. Резко и жарко. Хочется схватить его за руку и грубо толкнуть. Он не видел, какая израненная у неё душа. У неё и у меня. И у меня. Он берцами по живому, по развороченному. Обморок?! Нет, снова падает на колени с тем же звуком, сгибается, касается головой пола и обхватывает её руками. Монотонно, мерно раскачивается и легонько стучится ею об паркет. Подбегаю: -Ноночка! Слёзы. Под её лицом целая лужица слёз. Пытаюсь поднять от пола, но не могу. Слышу только: -Господи, ежеси на небеси, как и на земли, да святится имя Твоё, да будет воля твоя, как на небеси так и на земли… Монотонно и равномерно отстукивает ритм ударами. Она сейчас разобьёт лоб. Но у меня нет сил потревожить. Даже у него сил нет потревожить – он поражен. Хочется кинуть резко: что, скажешь, тоже лицемерие? Смотрит. В глазах плещется непонимание и даже… страх? Да-да, я знаю, я вижу, как по лицу его бежит сомнение: что же она такого сейчас чувствует? Я знаю, у неё внутри всё на метровые шипы надето. Все идеалы, воспоминания, мечты, сердце, лёгкие, сосуды. Раскачивается… «Не в веди нас во искушение да избавь нас от лукавого…» Монотонный горячий шепот. У неё уже жар и высоченное давление – щеки пошли красными пятнами. -Нона-тян, пойдём, — ноль реакции. – Нона! Пытаюсь схватить её за плечо, но сил в руках нет. И тут подходит он. Я думал: просто грубо поднимет, или станет смеяться, или… Руку к подбородку, поворачивает её лицо к себе. Всё в слезах, которые текут, не прекращая. А у него нет насмешки, нет. -Смотри мне в глаза, смотри мне в глаза… Когда я прихожу в себя от внезапно накатившей дремоты, она уже спокойно спит, повалившись на него. -Живая душа разбивается об скалы, пенится, бушует, и снова разбивается… Я думал – обо всём можно забыть, а жизнь – подвести под холодный расчёт. Но формулы тут ни к чему. Как вам двоим повезло, что вы этого не делаете. Как вам повезло, что вы живёте сердцем… Улыбка. Его улыбка! Настоящая, не ироничная, как обычно. Резкий запах лилий. Воспоминание, сразу она на ум. -Ты любишь её? – спрашиваю вдруг, будто пробитый электрическим током. Он медленно прикрывает веки и говорит что-то на нежном выдохе. Когда я сидел ночью рядом с сестрой, я пытался вспомнить, напрягал слух и память до потери пульса. Но так и не понял – он сказал «да» или «нет?». И я почему-то так и не понял: я спрашивал про Хроме или…