Перед ним и за дверью ванной

— Сука, блядь, ты — сука! На последнем слове зубы у него клацают, и тогда она ожидает от него чего угодно: розовой, кровавой пены в уголках рта, припадка, того, что он в нее выстрелит, в конце-то концов. Достанет пистолет и выстрелит. С него станется. Однажды, тоже во время ссоры, пусть и не такой иступленной, Борис назвал ее сучкой из фильма Дэвида Линча. Тея не знала, почему. Может, она много молчала или говорила невпопад, ей это было неинтересно, а заворожило ее другое. Она подумала: в таком случае это — её финал. Сдохнуть здесь, в отеле, на красных простынях, и стать фрейдистским символом для какого-нибудь молодого копа, который будет охотиться за Борисом. Всякий раз, когда он в таком состоянии, рука Теи непроизвольно тянется к чему-нибудь острому или тяжелому поблизости. Сейчас это хрустальная пепельница, три месяца назад был кухонный нож (тогда они даже не сумели добраться до отеля, так им друг друга хотелось). Состояние аффекта, думает она (и думает об этом печально), он скорее кинется на Тею, чем выстрелит в нее. И тогда получит пепельницей в висок. А ведь она тоже хотела прожить жизнь правильно. Если вдуматься, Борис куда хуже ее отца. А Тея, если на то пошло, намного хуже своей матери. Все спускается вниз по спирали. Когда они с Борисом были подростками, она любила его до того, что подгибались коленки, до голодной, болезненной, обидной дрожи внутри, когда он выходил из нее в последний момент, чтобы кончить ей на живот. Любила его, ела у него с рук, воровала у Ксандры тесты на беременность каждый месяц, блевала от водки, пока он держал ее волосы, не верила ни в "долго и счастливо", ни в то, что они когда-нибудь расстанутся. Тея смотрела на отца и думала, любила ли его так мама. Она ни о чем не жалела, даже понимая всю иронию ситуации. Потому что мамины ошибки, которые теперь совершала Тея, были единственным пространством, где мама была жива. Вот и всё. На самом деле, история очень простая, как у всех, должно быть. И когда Тея, вернувшись в Нью-Йорк, думала, что никогда его не увидит, то вместе с болью, рвущей в ней все, ревущей, как ветер, было и облегчение. Иногда на них живого места не оставалось. Это тогда ей было все равно, что с ними будет, а потом она поняла, что так не должно было быть. Ей очень долгое время хотелось быть такой же мертвой снаружи, как и внутри. Но что-то, пусть это и не было желанием жить в полном смысле этого словосочетания, всегда царапалось и побеждало. А он лукавил, когда говорил, что она одна хотела умереть. Глупости, милый мой, ты тоже хотел, и — намного больше, учитывая, где ты, в конце-то концов, оказался. Но Тея никогда ему этого не говорила. Как бы это звучало? Борис, мы так хотели любви и смерти, мы во всем ошиблись, а могло быть по-другому. Да не могло, конечно. Вещи случаются раз и навсегда, одна из истин, которые взорвались в ее голове после того, как рванул Метрополитен-музей, и все еще горят. А что теперь? Теперь ей почти тридцать, а он еще на год ближе к этой черте. Когда Тея закрывает глаза, под веками всегда оказывается образ Пиппы — золотистое сияние, словно вокруг ее картины, вокруг Пиппы, крошечной птички, аура ее, Теи, вечной любви. И если она когда-нибудь сожмет ее тонкое (птичье!) запястье и скажет все, как есть, а Пиппа пошлет своего Эверетта и поцелует ее, наконец, как Тее снилось, она больше не ответит на звонок Бориса. Никогда. Перекумарилась на нем и забыла. И золотистое сияние, словно на образах. Однажды Тея видела, как Борис стоит на коленях перед иконой, целует ее. Чуть не ухохоталась, потому что знала, что у него в кармане лежит пистолет, потому что помнила, как он рассказывал ей про свое "мусульманство" ("мусульманами" еще называли умирающих узников концлагеря, почему-то ей это вспомнилось). В этом все русские: ищут Бога, а потом плюют ему в лицо. Золотистое сияние, да. Она прикрывает глаза. Когда при первой встрече за много лет, Тея рассказала ему про Кита, он все играл в благородство, говорил, что рад, даже счастлив, пока не залез на нее прямо в машине, и она не двинула ему, потому что хотела еще хоть раз испытать все это. С тех пор, как ее помолвка с Китом незаметно растворилась (мы снова как брат и сестра, которыми никогда не были!), Тея не спала с другими мужчинами, кроме Бориса, но все равно исправно пила таблетки ради этих семи-восьми ночей за полгода. Всякий раз, когда он приезжал в Нью-Йорк, неизменно оказывался в постели с ней, Тея иногда не понимала, как ему это удается. Она (почти) завязала с наркотой, и когда он появлялся на пороге, накачанный водкой и кокаином, соблазн послать его на хер был нестерпимым, почти нутряным. Иногда она посылала, но потом они все равно, как во сне, оказывались в одном из чрезмерно пафосных отелей, в номере люкс, где трахались до полусмерти, хотя очень хотелось — до смерти. На тумбочку рядом с постелью он всегда клал пистолет, и сначала Тея думала, что Борис считает: это ее возбуждает. Мужчины, как любила между ними, девочками, говаривать Ксандра, всего лишь дурацкие животные. Потом, когда Тея спросила, Борис сказал: — Да нет. Привычка. Была одна история. — Чего ты, блядь, молчишь?! Она открывает глаза, и вдруг сознание словно раздваивается. Тея до мелочей, до последней детали знает, как выглядит сейчас. Перед этим отступает все, даже то, как она похожа на отца. Тея выглядит, как мама, когда папа устраивал ей сцены. Презрительно молчит, впивается в него невидящим взглядом, нырнув в свои мысли. И оно, пожалуй, того стоит. А Борис, думает Тея, а он играет своего отца? Все время одни и те же роли, ищем партнера для того, чтобы сыграть пьесу, которую знаем наизусть. Он дергает ее за подбородок, не больно, но ощутимо, и Тея крепче смыкает пальцы на пепельнице. После того, как ноги у нее сводило после очередного оргазма, и хотелось только курить, они частенько обсуждали его женщин. Тея относилась к этому спокойно, ничто внутри не отзывалось. Сначала Борис рассказывал (в постели с ней, целуя ее грудь и поднося к ее губам свою сигарету), как влюблен, расписывал тысячи достоинств, творил богослужения этим своим женщинам. Затем, через пару месяцев, когда приезжал снова, пожимал плечами в ответ на вопрос, что он в той своей богине нашел: — Да я не знаю. Пахла правильно, вот и все. Ничуть Тея не ревновала, но думала, что завтракали шоколадным пудингом и яблоками, болтая без умолку, как те наполовину бездомные подростки с окраины Вегаса, только они вдвоем. Потом Борис уезжал, и она вздыхала с облегчением. И потому, что его больше не было рядом, и потому, что знала, что он вернется. Он ее ни разу не ударил, но она знала, что мог, знала, что хотел, и это отлично удерживало ее на краю пропасти, которой могли бы стать настоящие отношения с ним. Нет уж, она только выбралась с самого низа, и ей еще предстоял долгий путь наверх. Без Бориса. Такое, как сейчас, с ним бывало нечасто, но этого было достаточно. — На меня смотри! И она снова смотрит, а потом вдруг бьет его пепельницей по руке, по запястью, по электрической косточке, и тут же юркает в ванную, закрыв дверь на защелку, привалившись к ней спиной. Секунду она тяжело дышит, словно сдала стометровку после пачки выкуренных сигарет. Затем он ударяет по двери, и она вздрагивает, вскрикивает. Впервые становится страшновато. — Сука! — кричит уже она. В ответ — тишина. Соберет вещи, думает Тея, свалит, сейчас свалит. Но тишина вокруг — полная, никаких шагов, ни шороха, даже его дыхания не слышно. Тея стоит, привалившись к двери, и отчаянно хочет закурить, жалеет, что не имеет привычки оставлять в ванной очередного отеля зажигалку и пачку сигарет. Она стоит так, пока не слышит щелчок зажигалки, и понимает, что Борис делает то же самое. Спустя секунд тридцать он просовывает под дверь сигарету и зажигалку. И Тея тоже может закурить.