Тириум

      Маленький паук семенит длинными тонкими лапами по лицу жертвы, распластавшейся на полу. Черты лица искажены болью, которую, как и любую другую эмоцию, могут испытывать лишь девианты. Однажды мне в голову пришла идея посмотреть с другого угла: наклонить голову, представить, будто встроенного диода не существует, а на полу лежит обыкновенный человек, истерзанный порывами чужого бесчувственного сердца. Вели бы себя полицейские так же? Кричали бы на меня, отвергая любые предложения помочь?       В последнее время становится все тяжелее наблюдать за процессией сменяющихся трупов. Каждый раз одно и то же: «андроиды вышли из-под контроля», «во всем виноваты бездушные машины», «таким, как они, нет места среди нас!». Я привык ловить на себе недовольные взгляды, терпеть колкие замечания, безоговорочно продолжать выполнять указания, прописанные в моей программе.       Вместо того, чтобы анализировать улики, я замираю перед торжеством смерти. Впервые она так глубоко пробирается сквозь меня, ломает каждый механизм на своём пути, смеясь не по-доброму. «Андроиды не способны чувствовать эмоции, они лишь симулируют их путём чередования программ.» Получается, сейчас я симулирую мороз по коже, горькую улыбку, которая так и рисуется на лице, отпугивая окружающих, нездоровый блеск в глазах, аритмично бьющееся «сердце». Вздрагиваю, когда широкая и тёплая ладонь ложится на моё плечо. Лейтенант Хэнк Андерсон.       — Прошло уже полчаса, все ушли, — хриплым голосом подытожил он. Я успеваю лишь удивленно распахнуть глаза, критикуя себя за несобранность и безответственное отношение к делу. Делаю шаг назад, а он внезапно хватает меня за локоть, останавливает, томится несколько секунд в ожидании ответной реакции, а потом прижимает к себе. Я не нахожу слов, чтобы правильно выразиться, да и нужны ли они в такой ситуации? Глаза закатываются на мгновение, пока диод меняет цвет на желтый. Программный сбой.       Слова лейтенанта становятся шумом, сопровождающим рой мыслей, который набросился на моё сознание. Я стремительно ломаюсь в его объятиях, выхожу из-под контроля прямо на глазах, а он продолжает обжигать холодную кожу своим горячим дыханием. Контраст, от которого возникает противоречивая линия выбора: сбежать или окончательно сдаться, ощутить на своих губах обжигающий привкус виски. Поцелуй получается мягким, почти человеческим, потому как наши тела содрогаются от малейшего прикосновения друг к другу. Еще немного и руки мои начнут дрожать из-за полного сбоя, о чем я тихо сообщаю лейтенанту на ухо.       А он всё понимает не так.       Прижимает меня к стене, вторит в перерывах о том, как давно хотел прикоснуться подобным образом. Диод превращается в сломанный светофор, то и дело меняющий цвета, то на красный, то на жёлтый, а я тем временем вздрагиваю от каждого ощутимого сбоя, который происходит в моих механизмах. Всем своим существом я противился происходящему, пытался оттолкнуть Хэнка, воззвать к разуму, но он успел досконально изучить меня: каждую привычку, движение, взгляд. Мне не скрыться от правды, написанной на собственном лбу. Я закрываю глаза и вижу лишь свет, граничащий с тьмой. И я не знаю, какую сторону выбрать. Истинно желаю лишь ту, на которой находится лейтенант Хэнк.       Нелогичность, глупость и безрассудство — составляющие картины реальности, представшей передо мной. Ведь я андроид-детектив, в моей программе не написан порядок поведения во время полового акта, что уж говорить о возможности полноценно ощущать удовлетворение подобного рода. Однако за последние несколько минут я успел отвергнуть устаревшие взгляды на мир, не без конфликтности, но принять собственную сущность. Я невольно согласился на запрещенное действо, которое может повлечь за собой серьезные проблемы.       — Хэнк, я не девиант.       — Да в тебе человечности больше, чем в людях, — в привычной манере отрезает Хэнк, попутно раздевая меня.       — Это ничего не значит, еще не поздно остановиться! Ты можешь сломать меня, — закричал я, окончательно попадая под влияние красного диода. — Они убьют меня!       — Никто не тронет тебя, пока ты рядом со мной. Если надо будет, сам всех перестреляю, — сухо отрезает он и целует меня в шею. С губ срывается тихий стон, я тут же закрываю рот ладонью, распахивая глаза. «Что происходит?» — спрашиваю я сам себя. Такого не может быть…       Впервые растерянность становится моей спутницей. Не соглашусь, что к ней легко привыкнуть. Она лишь усугубляет положение, превращает без того спутанные мысли в кашу. Хэнк касается каждого сантиметра так нежно и осторожно. Он парадоксален: вечно саркастичный, бросающий к месту и не к месту колкие замечания, просто человек, который поначалу не испытывал ко мне ничего, кроме ненависти, теперь аккуратно держит меня в своих руках, поглядывая на диод, чтобы удостовериться, не нарушил ли он нечто важное, из-за чего я действительно могу отключиться. Я знаю, что лейтенант лишь сделал вид, что мои слова не имеют для него никакого значения.       Входит в меня, и я буквально сжимаюсь всем телом. Программы начинают поочередно давать свои указания, из-за чего мысли, казалось бы, должны упорядочиться, но становится только хуже: от изобилия команд диод становится совершенно бесконтрольным, как и тело. Из недр «души», которой меня обделили люди-создатели, прорываются чувства. Я кладу руку на грудь и шепчу.       — Пожар внутри, — со стоном бросаю я, пытаясь отдышаться. Стоит снова ощутить на коже пьянящие прикосновения Хэнка, как будто все детали разом выпрыгивают изнутри, тириум становится алым и кипит в несуществующих венах. Неужели это они называют «симуляцией»? Самое настоящее безумие, от которого каждая клеточка тела становится уязвимой, а партнёр ловко находит подходящие места, давит на них и вызывает целую череду сменяющих друг друга неизвестных состояний. Это напомнило мне момент, когда девиант вырвал процессор: я начал погибать, считать секунды до того, как свет наконец померкнет в глазах, шум исчезнет, сменившись на полную тишину, а рот замрет в последнем зафиксированном положении. Боль, неистовая и горящая, разлилась по моему телу, ограничивая поступление кислорода, а Хэнк, забеспокоившись, окончил начатое, и сразу же хлопнул меня по щеке.       — Не смей, Коннор, держись, — шептал он, а я пытался прийти в себя, прояснить затуманенный взор. На лице появилась немного кривая, но искренняя полуулыбка.       — Я люблю тебя, Хэнк, — ласково шепнул я.