Из пепла

«Всю жизнь дружила с драчунами, а влюбилась в ботаника». Наташа умела это — идти дальше, не оглядываясь назад. Это просто: раз-два, ты поднимаешься с земли, отряхиваешь пыль с коленей, выпрямляешься и идешь как ни в чем ни бывало. Жизнь ее научила этому — подниматься, когда упала. А еще жизнь ее научила, что в конце концов ты обязательно падаешь. И разве это не важная часть боевых искусств — группироваться, когда тебя сталкивают вниз? Наташа умеет падать — так, чтобы было даже не очень-то больно. Не больнее, чем раньше, хотя бы. «Я всегда дружила с солдатами»… Она знает, с кем лучше — дружить. С кем не следует враждовать — и нельзя также сильно сближаться. Ведь они ее понимали. У Наталии сложное прошлое — не запутанная история, вовсе нет, просто жить с этим сложно. Отсюда привычка стараться контролировать происходящее. Влюбляться — так, чтобы не слишком больно. Дружить — так, чтобы не слишком близко. Отдавать много. Брать — минимально. Ничего не быть должной. Не прикипать, не привязываться. Пока Клинт был ее самым большим, отчаянным риском — к счастью, у самого Клинта уже были его дети, Лора и ферма. Наташа их оберегала, принимая платой за это возможность дышать свободнее, отдыхать иногда среди почти-нормальных людей. Приходила, как кошка, поспать и погреться, не знала, за что Лора любит ее, почему терпит ее присутствие. Старалась ей возмещать. А еще были Мстители. Стив, крошка Ванда. Наташа была благодарна, что Роджерс удержался тогда, когда она предлагала, полушуткой и полу-всерьез — выбрал дружбу. Иначе Наташа могла бы ведь увлечься сильнее, чем надо, а он был… все же слишком хорошим, незапятнанным толком. Ей было бы сложно с ним рядом. Ванда… девочка, думающая, что сделала много зла. Мнящая, что потеряла весь мир. В чем-то — да, может быть — и неправда. Ванда виделась ей совсем девочкой — женственной и чувствительной, цельной, доброй, капризной, упрямой… Не разломанной на куски, чтобы там себе ни навоображала. Не такой, как сама Наташа. За ней было приятно приглядывать. И приятно… смиряться. Не суждено Наталии было стать импульсивной, свободной девчонкой со вздорным славянским характером… Ну и что ж. У кого-то сбылось. У нее есть ее судьба. И ее навык — идти вперед. Не оглядываясь. «Ты когда-нибудь жила как после смерти?» — спрашивал у нее лучший друг. А Наташа так и живет. Иногда мертвые восстают. Иногда они возвращаются. Где-то в мире живых есть хорошее и плохое, грани и ориентиры. Эти грани теряют важность, когда ты умираешь. Нет — если ты остаешься вменяемым, то по-прежнему прилагаешь усилия, руководствуешься гуманностью… Стив поэтому столь внимателен в действиях и решениях — очень, Наталия знает. Поэтому и старается подражать Стиву Роджерсу, поэтому выбирает его лидером — он все еще различает среди серых оттенков черное или белое. Стив не такой сияющий и светлый, каким его хочется видеть, но он знает, в чем его функция для команды. Наверное, даже для Старка… Но Наташа ушла по тропе мертвых слишком уж далеко. И никто просто не понимает, даже Клинт — не способен — что это такое, когда враг тебе дорог как друг в результате, когда пуля в живот — сродняет… На расстеленном по полу домотканом полотне стоит пара глиняных чарок и бутылка с прозрачным напитком. Лежит хлеб, пресный, серого цвета и рядом красная тетрадь в твердой обложке — затрепанная и грязная. Раскрыт ноутбук, рассыпаны распечатки с закрашенными черным строками. Голограмма из планшета показывает лицо. Наталия его помнит. — Ждешь гостей, Барнс? Солдат зыркает на нее исподлобья. Не то чтобы недобро — скорее, просто внимательно. — Нет. Она осторожно ступает по земляному полу. Забавно, что он не смахивает голограмму, позволяет ей видеть, читать. Вероятнее всего, он слышал, как она шла к его хижине. Вежливость или пренебрежение — позволять ей увидеть — это? Наталия опускается на пол с того края, где нет ни лепешек, ни чарочки. — Карпов, — равнодушно опознает она. Зимний кивает: — Встречалась? — Видела информацию о его смерти в деле Земо, — Наташа перебирает распечатки. Часть на русском, все из слитого некогда ей архива ЩИТа. Потом добавляет, — встречались. Вежливый. Аккуратный. Отличная выдержка. Старая школа. Зимний кивает: — Корректный. Всегда здоровался. Не болтал. И не упивался властью. — Послал тебя убить Старков. — Хорошо подготовил всю операцию. — Нравилось с ним работать? — Можно сказать и так. Как-то раз подопытные взбунтовались. Я успел закрыть нас за решеткой. У него был единственный ствол, а ублюдки зачистили почти всю базу. Мы держали оборону почти сутки прежде чем пошли на прорыв. Потом эвакуировались — тоже было непросто. Карпов действовал рационально, прикрывая меня огнем. — Ты остался единственным успешным активом на тот момент. — Верно. Единственным управляемым. Жизнь учила Наталию чувствовать кровь. В словах, в голосе Барнса, в том как он склонил голову — в этом есть кровь. Застарелая рана, приятная до тошноты на запах. — В самом деле? — она подпускает иронию и обаяние в голос, горький славянский сарказм. Изменяет позу на вальяжную, соблазнительную, так, что Барнс ухмыляется, признавая повадки шпионок: — Да, действительно. Иногда я на них обижался. Знаешь, так по-собачьи. Неужели нельзя, мол, без этого, я же хороший солдат. Просто будьте хорошими командирами. Почему обязательно током. Я серьезно так думал. Я всегда был слегка не в себе. — Не всегда, — возражает она, ужасаясь сочувствию, которое ощущает. Вроде же, это выжгли из нее, вытравили кислотой еще в Комнате… — Я разнюхала про тебя. Иногда и они так считали. Было время, в которое тебя даже к охране и шпионажу привлекали, ты считал себя русским. Но ты всегда вспоминал. И чем дальше, тем чаще. Не такой уж ты славный песик, как хотел думать. Он хмурится. Долго. Потом медленно уточняет: — Яков? Так меня звали? Она пожимает плечами. — У меня в голове все запутанно. Сплошь провалы и дыры. Принцесса не может помочь, — он задумчиво поднимает свою чарку, покачивает жидкость в ней, и Наташа вдыхает знакомый чуть жгучий запах. Какое-то время молчат. — А с тобой мы встречались раньше? — он смотрит слегка устало. Не флиртует, ничуть. Но что-то на дне его глаз все равно ее встряхивает. — Если будешь хорошим мальчиком, покажу тебе мои дырочки, — обещает она, стараясь выкрутить пошлость в интонациях за грань, где заканчивается влечение. Лучше пусть будет противно, смешно, она знает, как… Барнс и правда смеется, когда понимает, о чем она — но мягко, даже заинтригованно: — Я промазал? Серьезно? Изгибает бровь. Боже. Он действительно раньше был привлекательным, верно? Он не помнит годы своей жизни, но помнит, как изогнуть бровь, чтобы ранить девичье сердце. — Не расстраивайся, дорогой, со всеми парнями бывает. И когда он смеется громче, и тепло отвечает: — Хорошо, что мне не повезло, — Наталия признается: — Ты просто не в меня целился. После этого смех затихает. За цветным полотном, закрывающим вход, медленно опускается солнце. Они оба следят, как ползут по земле пятна алого света. Барнс смотрит на голограмму, продолжая держать в руке чарочку. Наконец он словно решается и бормочет по-русски: — Ни слова ведь не сказал. Хорошо подох, — и уже поднимает чарку, собираясь, похоже, выпить. — Яша! Мне налей тоже, — просит его Наталия. Он находит ей чарки, она берет две и в обе плещет теплой нагревшейся водки. Говорит: — Мой куратор. Ирина Михайловна. Она сделала меня. Выучила. Вымуштровала. Била чуть ли не до смерти, и отстаивала перед вышестоящими даже если это угрожало ей потерей звания… и не только звания. Сумасшедшая сука. Учила девиц из Комнаты становиться подругами, работать в парах — и стравливала. Мы должны были там убивать друг друга. Всерьез, такие экзамены. Я готова была продать душу за ее похвалу, восхищалась ей. Когда мне было страшно, я приходила к ней, и она говорила: ты крепка, словно мрамор, ты выдержишь. И я выдержала. И она так гордилась, плакала. И послала меня ко врачам, чтобы сделали меня Черной Вдовой. Ты знаешь, что это?.. — Знаю. — Я пытаюсь ее ненавидеть с тех пор, — говорит равнодушно Наташа. — Иногда почти получается. — Но порой ты скучаешь? — И не только по ней. Там знали… — она чуть запинается. Странно. Ведь она же это рассказывала. Брюсу — лишь бы доверился ей. Клинту — лишь бы до него дошло, что она над собой не властна — тогда, в самом начале… Фьюри знал все и сам, медосмотры агентов норма в Щ.И.Т.е, и Наташа не вчера родилась, чтобы верить в конфиденциальность. Но еще никогда это не говорила просто из-за того, что хочется. Слишком она размякла. Слишком уж полагалась на Брюса — и недооценила Халка. Выбрала неудачный объект. Больно. Больно. — Они знали, чем сделали меня, — тихо говорит Барнс. — Там знали, как обращаться. Как использовать. Знали мой максимум. Там можно было не бояться навредить невиновному — не было их со мной рядом. Там не чувствовал себя чудовищем — я такой и был ценен. Там гордость часто накатывала — когда делал что-то невероятное… Господи, иногда я сомневаюсь, что Стив даже во время войны хоть раз ощутил это чувство покоя, удовлетворения в тот момент, когда ты убиваешь противника, что хоть раз он… — потом он усмехается сдержанно, — Спросят характеристику, так и скажи, Романова. — Ты не первый такой, — отмахивается Наташа. — Не шокируешь никого. Никогда не любила водку, — сообщает она, непонятно, для чего и зачем. А потом они выпивают. Водка жжет рот и горло, согревает желудок. Они на двоих разламывают серый хлеб и откусывают понемногу. Накрывают им полные чарки. Ни один не пьянеет в тот вечер — и все же она засыпает в его хижине в брошенной на пол кипе одеял — удивительно чистых для всей этой дикости. Барнс ее обнимает своей правой — единственной своей — рукой, и объятие… утешает. Просыпаясь на утро, Наталия улыбается, ощущая, что, по-видимому, Солдат вполне восстановился для… некоторых вещей. Аккуратно откатывается. В голове беззаботно мелькает, что — раз уж ей всегда будет больно, то может быть, хватит уже осторожничать? Почему не рискнуть? Это даже не риск, раз итог все равно одинаков — зато сам процесс приятный… Выходя, она тихо крадет поминальную пару чарочек с вымокшим хлебом. Относит как можно дальше, к одинокому дереву, на ветвях которого обе их пристраивает. Оборачивается, точно зная, что он — там, в иссохшей высокой траве. — У тебя пистолет, я же знаю. Теперь-то хоть не промажешь? Обе чарки взрываются тут же, едва ль ни в один момент. Она хмыкает благосклонно — ни один из осколков даже в ее сторону не отлетает. — Я всегда дружила с солдатами, — тихо-тихо бормочет она. Безответно. И это ее забавляет. *** Это просто: раз-два, подниматься из пепла, отряхивать грязь с коленей, идти вперед, не оглядываться… Это просто — подняться из пепла. Подняться из пепла. Подняться. — Нат? — Брюс ищет ее уже долго. Нашел наконец. Она просто устала прятаться. — Я… ты здесь… занята? Я могу в другой раз заглянуть, если ты… расслабляешься… Он, конечно, не понимает. Отвечать — не хватает слов. Солдаты ее понимали. Хоть влюбляться старалась в ботаников. Почему не подняться из пепла? На столе перед ней двухмерная голограмма, видео улыбающегося сержантика в американской форме — старая, черно-белая. На столе два стакана и хлебцы. Ей не хочется подниматься.