Пламя

      [1]       Полностью обнажённую принцессу вели по Главной площади города SeaPearl, по праву называемого жемчужиной третьей эпохи, в самый её центр, где возле огромного монумента, обелиска — символа суверенитета страны - был приготовлен «последний трон», который преподаст людям урок — что бывает с усомнившимися в словах Всевышнего. А точнее в том, что устами городского кардинала говорит Бог. Ещё вчера казавшиеся цивилизованными, люди собрались на площади и, улюлюкая, провожали Анну к месту её казни.       Странно, ведь недавно она глубоко уважала Абрама, королевского кардинала и её брата, и беспрекословно верила каждой букве, произнесённой его устами, как и большая часть прихожан храмов. Но его слова о том, что Всевышний наказал вернуться к радикальным методам искоренения инаковерия, вызвали тогда (да и до сих пор вызывают) в девушке бурю эмоций: недоверие, смятение, сомнение, даже гнев. Ей давно стоило догадаться, что этот человек фанатичен в своей вере. Он был одержим идеей, что он мессия и именно он снизошёл на землю ради спасения человечества. С детства он считал всех, кто не отстаивал своё верование, слабыми душой и телом, не достойными даже пальца своих предков.       Подумать только! Искоренить веру в других богов, в другое мировоззрение! По её мнению, мнению искренне верующей в первоначальные заветы, это было недопустимо. Да и к тому же, само проявление такой агрессии было неестественно для Всевышнего. Потому она запротестовала. Думала, что брат просто был ослеплён своей новой ролью, будто ярким светом и ещё может прозреть. Но нет. Абрам был слеп, будто ему выкололи глаза и вёл своих последователей отнюдь не на солнце. Нет. Он вёл их прямиком в бездну, которой сам не видел.        Быть может, такое озарение она чувствовала только потому, что она - пострадавшая, и будь на её месте кто-нибудь другой, она бы до сих пор верила лжесветилу. Верила бы и следовала каждому его слову.       Но она вступила в борьбу с ним, надеясь на его здравомыслие. И теперь непроницательность и слепая вера Анны в то, что люди — не такие уж и плохие существа, привели её к, казалось бы, немыслимому для этой эпохи финалу: самопровозглашённый церковный суд — собрание фанатиков во главе с Абрамом — приговорил её к варварской экзекуции — казни путём сожжения. Им даже не помешал факт того что она принцесса — дочь короля, человека, чью династию благословил сам Всевышний.       Она до последнего не верила. Не верила, что брат, её собственный брат, прикажет казнить её. Как и не верила, что на казнь придёт столько людей. На Главной площади собрались, наверное, все прихожане Храма Божьего. Мужчины и женщины, старики и дети, здоровые и больные: все хотели узреть, как умрёт изменница пути Господня.       Ранее красивейшая в городе площадь (а точнее парк, который в итоге стали величать площадью) стала местом для не самого красивого действа. За головами пришедших не было видно ни окольцовывающего площадь неглубокого бассейна с фонтанами, ни деревьев, опоясывающих этот бассейн, ни беседок или мест отдыха, которыми полнилась площадь ранее. Лишь высотные здания, вертикальные фермы и небоскрёбы всё так же величественно возвышались над присутствующими. Сквозь ноги «зрителей» не было видно ни большой главной дороги, ни расходящиеся вокруг неё паутины маленьких дорожек и тропинок вглубь площади.       Анна уже смирилась со своей участью и гордо вышагивала по одной из четырёх больших дорог, ведущих к монументу (по одной с каждой стороны света), сквозь собравшуюся толпу. Она — дочь короля одного из последних в мире королевств; она — первенец своего отца, кому суждено было унаследовать трон после его смерти; она — женщина, которую до этого уважали как жители королевства, так и многие заграничные губернаторы. Поэтому девушка поклялась себе, что не издаст ни звука и примет смерть с высоко поднятой головой. Даже собственная нагота её не смущала: она была уверена, что готова ко всему.       Пока она шла до установленного у обелиска столба, что, по мнению собравшихся, должен был ещё больше обесчестить её, она не раз приняла брошенные в её сторону камни, отчего её идеальная румяная кожа покрылась синяками и ссадинами. Несколько раз увесистые экземпляры так залетали ей по уху, что она чуть не падала, теряя равновесие. В неё тыкали палками с парковых деревьев. Некоторые считали своим долгом ткнуть палку ей между ног, но попадали либо по лобку, либо по внутренним частям бёдер; один человек не стал пытаться ткнуть в промежность, а со всей силы хлестанул её снизу. Пару раз принцесса чувствовала, что палки ей пытались вогнать анус. Все эти издевательства сопровождались разными едкими высказываниями, порой даже совершенно необоснованными «преступлениями». «Еретичка!», «Предательница!», «Изменница!», «Ведьма!», «Шлюха» -звучало отовсюду. Кажется, некоторые люди просто пришли поглазеть на шоу: не на сожжение еретички, но на красочное представление, и вообще не знали о её «преступлениях», но принимали они в этом «шоу» большее участие, нежели религиозные деятели.       «Стража», что должна была сопровождать её до эшафота, не предпринимала ничего, чтобы защитить женщину: они только посмеивались и подгоняли смертницу шлепками по заднице. Инквизитору нужно лишь её тело — не важно, в каком оно будет состоянии. И они… Все ОНИ называют её еретичкой? Эти уроды считают, что ОНА должна познать муки ада за выдуманные братом грехи? Разочарование в своих соотечественниках волнами накатывало на девушку.       Дойдя до лобного места площади, фанатики, державшие её под локти, кинули Анну к ногам брата, решившего стать не только Гласом Божьим, но и палачом. Не удержавшись на ногах, девушка рухнула на колени, опершись ладонями о брусчатку. Её живот ритмично вздымался и опускался в такт тяжёлому дыханию.       Прежде идеальное тело теперь было покрыто царапинами, порезами, гематомами и ссадинами. Ранее жемчужные, хорошо ухоженные волосы спутались, растрепались и приобрели оттенки крови и грязи. Лицо, которым всегда гордился отец, брат; которое так любил её жених и она сама, опухло, покрывшись кровоподтёками. Испарина выступила по всему её телу. Тем не менее тень улыбки на миг озарила лицо Анны. Но улыбнулась она не от того, что унижения закончились. Нет, отнюдь. Она понимала: то, что она пережила сейчас — только начало. Девушка радовалась тому, что она без труда вытерпела, прошла весь путь, не издав и звука, не проронив и слезы, не выказав никаких эмоций. Она ещё больше уверилась, что приняла свою участь и что её не сломит даже пламя костра.       С выражением вселенской тоски на лице, Абрам наклонился к ней и присел на корточки. Он нежно провёл рукой по опухшей щеке девушки. «Смотри, до чего довела тебя твоя заносчивость, сестрёнка» — громко протянул он, после чего грубо схватил её запястья и задрал их над собой. Священнослужитель до боли сжимал её тонкие руки, а тело Анны мешком свисало перед ним. Он приблизился настолько близко, что даже сквозь металлический запах своей крови принцесса чувствовала ароматы благовоний, насквозь пропитавших его одежды. Он понизил тон настолько, что теперь его слышала лишь Анна. «Мне жаль… Честно, мне очень жаль, что Бог так жесток. Но его пути неисповедимы…»-вздохнул кардинал.       «У тебя есть право вето!» изнурённо, полушёпотом выдохнула девушка. «Нет…» только начал молодой священник, но девочка его перебила: «Да, есть! И было раньше…» Абрам лишь печально улыбнулся.       Анну бесило. Бесило это мученическое выражение на его лице. Лице её палача. Лице человека, которого она любила и почитала как брата, как святого. Который безо всяких сомнений предал её, как только она вознамерилась противиться его словам (при этом предательницей оказалась она!); как только она посмела поставить под сомнение его репутацию…       Самопровозглашённый инквизитор резко встал и, также резко подняв девушку за руки, повернул её лицом к толпе. Это произошло так неожиданно, что Анне показалось, будто её руки сейчас просто оторвутся от тела. Боль не утихла, и когда она оказалась в полуподвешенном состоянии в руках инквизитора. Как бы она хотела не показывать слабость перед собравшими, как бы хотела вынести все испытания до конца… Но её ноги предательски подрагивали; тело машинально попыталось закрыть промежность бедром; её лицо, ранее выказывавшее гордость и отрешённость, одарило фанатиков несчастным, просящимвзглядом.       Глаза некоторых соучастников стыдливо обратились к земле, а народ с задних рядов начал медленно покидать сцену, не желая продолжать участие в этом безумии. Похоже, в этих людях проснулся здравый смысл и осознание того, насколько ужасному делу они способствуют.       «Узрите!» — громко и властно произнёс священник, тряхнув обмякшим телом принцессы перед собой. Абсолютно все, включая и уходящих, устремили свои взгляды на него: чей-то взгляд полнился благоговением, чей-то — страхом. Но не было никого, кто бы посмел смотреть на него с презрением или укором. «Я — глас Божий!”громко сказал Абрам. «И сказал Всевышний: усомнившийся в деяниях моих должен познать кару господню! Усомнившийся в словах моих должен познать кару господню!» — толпа затрепетала. «Эта женщина, будучи приемником династии богоподобных, посмела усомниться в словах Всевышнего — в словах покровителя своей семьи! Какой позор!»       «ПОЗОР!» — подхватила толпа. Это слово гулким эхом пронеслось по ближайшим кварталам. От громогласного хора у Анны заложило уши. А от накатившей на неё обиды в горле встал ком.       «Это твои сло…» — попыталась высказаться Анна, но ещё до завершения фразы один из близких приспешников кардинала врезал ей по челюсти «Заткнись, сука! Абрам — глас божий, его слова — слова Всевышнего.» В любом случае попытка что-то вставить дрожащим, измождённым голосом была пустой. Толпа перекрикивала её, да и слышала лишь речи любимого кардинала.       «Верховный Церковный Суд постановил, что даже особа королевских кровей должна быть предана огню за богохульство» — ровным тоном произнёс инквизитор. Площадь накрыла тишина. «По сему Анна династии Дрейков должна быть распята и сожжена, дабы это стало уроком тем, кто подвергнет сомнению веру в слова, существование или единовластие Всевышнего.» Народ ничего не ответил, лишь благоговейно смотрел на держащего Анну за руки брата.       Выдержав небольшую паузу, Абрам обернулся и откинул девушку. Она упала на спину, не успев подставить руки для смягчения падения, и ударилась спиной и головой о какую-то металлическую трубу. «Распять её» — сухо приказал кардинал своей свите. Противнаягримаса вселенской боли не сходила с его лица с самого начала «церемонии», с каждой секундой лицо его становилось всё мрачнее и всё более страдальческим; казалось, будто ОН сейчас вспыхнет словно факел, а не его сестра. По два человека схватили каждую руку принцессы и разогнули их, растянув по деревяшке, прикреплённой к металлической опоре. У неё не было сил сопротивляться, но её тело тщетно пыталось вырваться из хватки мужчин. Девушка зажмурилась, приготовившись к неминуемому.       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Анна почувствовала холодное прикосновение стальных штырей арматуры к своим ладоням, и ещё целая вечность до первого удара кувалды по ним. Безумная острая боль пламенем пронзила ладони девушки, отдаваясь эхом по всему телу. Она услышала, как лопнула её плоть, она чувствовала, как бесконечно долго проходил тупой предмет сквозь её руку, безжалостно разрывая внутренние ткани. Девушка не чувствовала хода времени, не слышала и не видела ничего вокруг — единственным, что сейчас заботило её, была адская боль, пронзающая руки. Любое, даже самое малое движение приносило ей ещё больше боли, ещё больше страданий; но тело бессознательно пыталась вырваться, уйти от этого страшного ощущения, которое затмевало собой любое увечье, что получала Анна в своей жизни. Даже боль от всех вместе взятых ран, которые девушка получила за всю свою жизнь не сравнить с тем, что она чувствовала сейчас. Но принцесса не издала ни звука.       Замах — удар! Ещё удар! Звук удара железом о железо гулко отдавался по площади, угасая в самом её конце. Часть толпы ликовала, другая же её часть отвернулась от жуткого зрелища. После экзекуции некоторые личности хвастались, будто на них попало несколько капель крови девушки, которые они отмыли только святой водой. Кто-то закрывал уши, думая, что всю площадь накроет истерический крик Анны; содержимое желудков некоторых выплёскивалось на брусчатку, либо на соседей. Но к разочарованию вожделеющей страданий части топы, ни одного звука не последовало: лишь тело, которое они плохо видели, извивалось в судорогах. Какое счастье для этой части народа будет увидеть через несколько минут, что Анна незаметно для себя откусила кусок нижней губы.       Весь город накрыл гвалт оваций, когда поднялось наскоро сделанное распятие. С импровизированного креста свисало обессиленное, изуродованное тело Анны. Кровь медленно стекала по рукам. Загнутые на концах штыри были единственными, не считая накрепко привязанных к трубе ног, держащими тело, элементами, что вызывало ещё большую, сводящую с ума боль. Вид этого заставил ещё одну часть толпы по-быстрее покинуть истязание; но ещё большая часть, хоть и не одобряла подобного, но уже была запугана властью Гласа Божьего и не сдвинулась с места: лишь бессильно смотрела на страдания девушки, полными раскаяния глазами.       Через несколько минут принцесса уже свыклась с болью и, приоткрыв веки, с надеждой наблюдала зазамершей толпой. Её опухшие от слёз боли глаза одарили толпу поникшим взглядом и уже наливались слезами отчаяния. Она увидела часть того, на что надеялась, — покидающих это место людей; людей, осознающих, что всё это слишком далеко зашло. Но она не увидела и не услышала ни одного человека, который бы попытался воззвать к сердцам зрителей, попытавшегося бы возразить Абраму… А также она не увидела ни одного фанатика, который хоть на каплю сожалел или осознавал происходящее. Всё новые волны боли накатывали на новообразованные стигматы. Болью не только от сквозных ран, но и от 45 килограмм, что были подвешены на них, очень медленно разрывающих плоть.       «Мы молимся за сию заблудшую душу…» — прозвучал резкий голос инквизитора, нарушившего гробовую тишину. Он стоял спиной к девушке, но она могла поклясться, что лицо священника стало ещё более грустным. «Которая посмела усомниться во слове Всевышнего…» — Абрам повернулся к девушке, она не ошиблась. Тонкие полоски слёз уже накапливались на нижних веках Абрама. «Дабы душа её нашла место хотя бы в чистилище…» — он взял из ведра близ его ног грубую кисть, пропитанную какой-то смолистой жидкостью. «Но к несчастью…» — кисть коснулась тела девушки и нанесла слой этой странной жидкости на кожу. Это было масло. Горючее масло… «Каким бы достойным ни был человек…» — кардинал методично совершал мазки по всему её телу, оставляя сухими ноги ниже щиколоток. Рукавом он стёр выкатившуюся из глаза слезинку. Голос его еле заметно подрагивал. «Потеряв веру в Его слово, нет возможности попасть даже в чистилище!» Этого человека не интересовала боль (или всё же интересовала?), что испытывала Анна, когда масло или грубая щетина кисти попадали ей в раны, оставленные зверьми (да, именно зверьми, иначе девушка их не могла назвать) из толпы. Мало того, без внимания он не оставил даже интимные места принцессы, которые тщательно смазывал. «Но возможно…» — Абрам положил кисть обратно, вытер руки и взял кадильницу у одного из своих приближённых. «Сий священный огонь очистит душу бедной девочки. Аминь!» «Аминь!» подхватила толпа.Теперь из уголков обоих глаз потекли крупные капли. Брат раскрыл реликвию и кинул тлеющие угли на заботливо подготовленный костёр под ногами девушки.       Толпа взревела, как болельщики при победе любимой команды. Они до сих пор уверены, что это то, что им нужно. Они до сих пор в эйфории от того, что еретик будет сожжён. К сожалению, для себя нынешних, они ещё не подозревают, с каким ужасом будут смотреть на эшафот через несколько секунд. Как будут раскаиваться и отмаливать свой грех. Но сейчас они радуются. Они аплодируют, улюлюкают, выкрикивают оскорбления по поводу и без повода в адрес девушки, которая, собственно говоря, лично им ничего плохого не сделала. Наоборот, она долгое время была защитником обычного народа; грамотным политиком, не только улучшившим жизнь в королевстве, но и предотвращавшим все возможные покушения ЭНРИ на эти земли.       «Действительно они верили, что делают это ради их бога? И кто, собственно, их бог?» — Думала Анна.» — «Всевышний?»       Не-е-е-т, имя их господа и путеводной звезды было Абрам. Отнюдь не «Всевышний», не «Иисус», не «Аллах», не «Будда» и даже не чёртов «Макаронный Монстр»! Абрам.И всё, что они делали «ради веры», они делали ради её брата. А вера была лишь оправданием для самих себя того, что они могут творить зверства ради такого же человека, какими были сами.       Мгновенно вспыхнули сено и нижние брёвна, использующиеся для розжига и не дающие затухнуть огню. Медленно, но верно пламя поднималось всё выше и выше, мучительно долго приближаясь к ступням Анны. Сначала принцесса чувствовала приятное тепло огня на стопах, медленно переходившее в жар. За маской доброго священника, коего она восхваляла, оказался настоящий садист, сконструировавший костёр так, чтобы огонь медленно истязал женщину; планомерно подтачивал её разум, чтобы она успела обезуметь от боли до того, как вспыхнет всё её тело. Чтобы не было сомнений в праведности его поступка, ибо в безумии она окончательно настроит прихожан против себя. Именно поэтому дрова были расположены так; именно поэтому он не полностью смазал её ноги густым, смолистым маслом, а оставил её стопы сухими.       Огонь поднимался. Он начинал приятно покалывать, а вскоре его жар начал переходить в жжение. Стигматы на руках пульсировали болью, нижняя губа горела, а вкус крови во рту смешивался со вкусом желудочной кислоты, уже не раз за несколько минут вырывавшимся в рвотных позывах. Анна поклялась себе, что уйдёт с высоко поднятой головой. Поклялась себе, что ни за что не сломается. Что выстоит это испытание и гордо предстанет пред судом Всевышнего, ибо он-то знает, что она не заслуживает бесконечных страданий в Аду. Она поклялась…       Но она сломалась. Жгучая боль нарастала, её ноги инстинктивно задёргались, пытаясь убраться подальше от раздражителя, от огня. Но она была крепко привязана, и ей точно не хватит сил порвать сковывающую ноги верёвку, и тугие путы уж точно не сгорят раньше, чем всё тело Анны будет полыхать как факел. Ей показалось, что она почувствовала, как на пятках образовались волдыри и через какое-то время лопнули, выпустив свои жидкости наружу. Она слышала подступающий запах жареного, а затем и подгорающего мяса.       Как бы сильна духом ни была юная принцесса, огонь оказался сильнее неё. Покалеченная нижняя губа задрожала, дыхание и сердцебиение многократно участились, слёзы, которыми были полны её глаза, покатились по щекам, оставляя тёплые бороздки на коже. Она не смогла в очередной раз сдержать рвотный позыв и выплюнула под себя бурое месиво из желудочного сока и крови. «Одумайтесь, люди» — взмолилась она ломающимся от сдерживаемого плача голосом.       Ноги яростно пытались вырваться из огня, мышцы начало сводить. Ладони, пятки, губы и всё тело разрывала безумная, пульсирующая боль. Рассудок мутнел; смирение, надежда и другие чувства сменялись на ярость, ненависть и тлен. Анна зарыдала от боли и отчаяния. Последними словами той девушки, которая ещё не потеряла свет, не потеряла веры, произнесёнными сквозь слёзы и сопли были «Пожалуйста… помо… ги… те…» Боль, наносимая нарастающим жаром, была невыносима. Она думала, что её мучения только начинаются. Нет, она знала. Она знала, что-то, что она чувствует сейчас, только малая часть того, что будет, когда пламя дойдёт до лодыжек и подожжёт пары масла. И это порождало в сердце ещё большее отчаяние. «Если бы это был фильм или книга, то именно сейчас ко мне пришла бы неожиданная помощь… Пришла бы подмога… И меня бы спасли…”- это были последние мысли пока еще не обезумевшей принцессы.       Но помощь так и не пришла.       И вот, под натиском нарастающей боли (не только физической, но и душевной) она потеряла последние остатки разума. Она потеряла всяческий контроль над своими эмоциями, словами, действиями. Несмотря на истерические сигналы, подаваемые нервами рук, она безнадёжно пыталась вытащить их из оков штырей, но каждая попытка оканчивалась лишь ударом о загнутые концы арматуры и новыми порциями адской боли от ёрзанья плоти по ребристой поверхности. «Да идите вы все к Дьяволу!!!» — крикнула она, конвульсивно дёргаясь на распятье «Кто вы, блядь, такие, чтобы судить меня?!» — Анна рыдала от боли.Но голос её отнюдь не был жалобным. Он был пропитан ненавистью и презрением к толпе, часть из которой в панике переглядывалась, в ужасе закрывала глаза руками или вообще поспешно покидала место их преступления, не дождавшись основной части «представления». «Как смеете вы, неблагодарные ублюдки, убивать ту, чьими трудами вы всё ещё живёте в этой сраной стране?! Как вы, грешники…» — ещё один всплеск боли, сковал её лицо, помешав закончить начатое. Это был удар того же приспешника Абрама, что заткнул её, когда она хотела высказаться, только теперь он ударил её стальным прутом. Металлическое древко скользнуло по щеке, оставив на ней рваную рану, и ударило в челюсть, напрочь сколов ей 2 зуба. Он мог бы и убить её, если бы ударил в полную силу, но при мимолётном взгляде Анна успела заметить его неуверенный взгляд, позу и дрожащие руки, из которых тотчас же выпал стальной прут. Фанатик попытался как-то возразить девушке, но она его уже не слышала. В приливе адреналина она мгновенно перестала чувствовать боль от удара и сколотых до нервов зубов, да и эта боль рядом не стояла с той, что окутала её ноги.       Через секунду она снова завопила, то прикусывая язык с губами, то глотая звуки, а то и целые слова. «Будьте вы прокляты! Если я выживу (она понимала, что не выживет, но уже давно потеряла над собой контроль), вас всех ждёт ёбаная смертная казнь!». Ещё шесть секунд она невероятно быстро выкрикивала подобные высказывания, угрожая и осыпая матом всех пришедших, ушедших и поддержавших решение о казни, пока огонь не добрался до масла, покрывавшего всё её тело…       Первые две секунды ни тело Анны, ни её разум не осознавали, что страшное всё же случилось. Она умолкла, когда её взор заслонила ярко-жёлтая пелена. Перед этим принцесса видела лицо Абрама, его наполненные слезами глаза; видела толпу, чьё настроение резко изменилось на ужас.В конце концов видела, как к прилегающей к площади дороги подъехало несколько машин. Что это были за машины, она не увидела.Да и, честно, её это мало волновало. Ещё бы: когда руки взрываются неутихающей болью, а ноги, мало того, что адски пульсируют, так ещё с каждой секундой с ещё большей и большей интенсивностью, ей вряд ли бы было интересно, что какой-нибудь Форд или, скажем, Шевроле припарковался поблизости. Её мысли были поглощены болью и сожалениями.       Когда девушка вспыхнула, всю площадь накрыло тяжкое молчание. Кто-то рухнул, потеряв сознание, кто-то в ещё большей панике стал покидать действо, кто-то изрыгал содержимое желудка.Были даже люди, опорожнившиеся прямо в одежду. Но были и фанатики, «истинно верующие», возликовавшие от начала главного действия, но их было мало, и они завороженно, благоговейно смотрели на эту человеческую свечу, жадно слушали ароматы жареной плоти, наслаждались каждым мигом истязания. Ещё пару секунд после того, как огонь объял девушку, над площадью царила необычайная тишина, которой площадь не знавала даже в самые спокойные дни. Эта тишина нарушалась лишь приближающимся рычанием двигателей, треском огня и шелестом листвы на ветру.       Но продлилось это недолго. Как только тело Анны осознало, что объято огнём; как только безумные сигналы отмирающих нервов дошли до мозга и мозг понял, что это не ложные сигналы, посланные в панике, — ужасные спазмы скрутили девушку. Скрутили бы, будь у неё возможность двигаться.Веки тут же как можно плотнее закрыли глаза, в отчаянной надежде спасти их.Девушка издала ужасный, полный боли, полный страдания истошный вопль. Вопль этот… Нет, не вопль: визг. Визг этот разрывал барабанные перепонки, а вместе с ними и душу.Эхо его было слышно даже на краях необъятного SeaPearl.Проклятого, как теперь считала принцесса, города.       Она чувствовала, как трескается, плавится и обгорает её кожа, как вспыхнули и мгновенно обратились в пепел её волосы, как масло шипит на участках тела, где огонь ещё не уничтожил эпидермис. Она и сознательно, и бессознательно пыталась вырваться из хвата успевших нагреться добела штырей, пыталась вырвать ноги из тугой верёвки, которая только тлела, но не горела. Мгновенно её голову покинули все мысли, все чувства и эмоции.Боль, пронизавшая её некогда красивое тело, заполонила разум принцессы. Теперь она думала лишь о том, чтобы её мучения быстрее закончились. Нет, она даже не думала о скорейшей кончине. Она хотела воды. Нет, не хотела. Она жаждала. Вожделела воды. Да, воды. Только вода была спасением. Только вода потушила бы огонь и подарила приятную прохладу вместо этой огненной геенны. Только вода.       «Будет и вода, коль этого захочет Всевышний» — вспомнилась ей аксиома, заимствованная церковью из книги одного известного писателя. По сути, она означала, что если бы Всевышний хотел спасти её, он бы спас. «Значит, это замысел Всевышнего?» — пронеслось в её голове, — «Но зачем? Почему именно я? Или ему всё равно, что происходит в мире? Или…» Следующая мысль стрелой поразила сознание девушки. Её озарило «Или Всевышнего просто нет…» Ей было больно даже помыслить об этом. Если так, то вся её жизнь, посвящённая его служению, прошла напрасно? Все посты, все молитвы, все служения — ничего не значат? А все добрые дела, которые она делала ради своего бога, были эгоистичным желанием попасть в Сад Божий?       «Но ведь добро осталось добром, независимо от искренности намерений?» — промелькнула и сразу же угасла в пучине тлена обнадёживающая мысль. Какая теперь разница?       А боль с каждой секундой только усиливалась и, видимо, не думала останавливаться. Это жгучее острое ощущение пронзало всё тело и не только снаружи. С каждым вдохом жар попадал ей в нос и в рот, обжигая пищеводный и дыхательные тракты, уничтожая слизистые оболочки и повреждая железы.Ей стало интересно, а есть ли предел боли, которую она будет чувствовать? Её сердце ещё больше наполнилось отчаянием, когда она решила, что нет, она будет нарастать бесконечно.       Почему? Почему она не отказалась от своих слов? Могла бы притвориться, что со всем согласна, и всё! Проблема была бы исчерпана.       А могла ли? Если не она, то кто-нибудь другой оказался на этом распятье. Если бы она не упрямилась, не противостояла брату, то многие бы и не увидели его безумия и безумия его фанатиков, и тогда их вера была бы осквернена радикализмом, не присущим Всевышнему. Но эти мысли её, отнюдь, не утешили. Да и пусть! Пусть вместо неё здесь оказался кто-то другой! Пусть целые семьи, народы, государства бы гибли от рук религиозников, лишь бы она, Анна, не испытывала эту пронизывающую до костей и бьющую по мозгам агонию. Разве она заслужила такого? Разве хоть кто-нибудь заслужил быть мучеником только для того, чтобы куча безмозглых и безнравственных фанатиков, чей компас правильности — их вера, прозрели? И прозреют ли они даже при таком раскладе? Какое преступление ни соверши, если внушить им, что их бог хочет этого, они слепо последуют за стрелкой этого компаса — за волей бога.       «А, может, это сон?”- прозвучало в голове Анны.Может, всё это — лишь плод живой фантазии девушки? Всего лишь ночной кошмар, воспоминания о котором тут же испарятся, когда она проснётся? Улетучатся, как ветер. Тогда ей очень хотелось, чтобы этот кошмар быстрее закончился.       Но нет, она понимала. Понимала, что это не сон, не её воображение, всё это — реальность. Реальна толпа, наверное, ликующая, увидев это красочное шоу, реален инквизитор, реально распятие, и уж тем более реальна разрывающая всё тело безумная боль.Но даже сквозь неё принцесса умудрялась вставить в бессловесный крик слова «помогите», «воды» и несложные мольбы остановить эту муку.       Тем временем слёзные железы работали, казалось на все двести процентов, пытаясь сохранить глазные яблоки. Даже сквозь накрепко зажатые веки слёзы вытекали из глаз, тут же закипали и испарялись, не оставляя от себя и следа. Огонь, не зная жалости, уничтожал каждый участок её плоти. Каждый миллиметр тела Анны терзала мучительная, нарастающая боль, отмирали целые участки её тканей. Ей казалось, что огонь уже добрался до мышц, а то и до костей. Наверное, оставшимся зрителям уже были видны её органы, которые вот-вот вывалятся наружу. Теперь девушка желала только одного — быстрее умереть, лишь бы ничего не чувствовать. Лишь бы избавиться от терзающей тело агонии.       Сколько времени прошло? Час? Может, два? А, может быть, уже пол дня? Она не знала, но могла поклясться, что прошло никак не меньше получаса. Для неё время остановилось, каждая секунда была сродни бесконечности и, казалось, что прошлая секунда повторялась раз за разом…       Но вдруг, будто по щелчку, вся боль куда-то ушла. Ушла так же быстро, как и появилась. Какое блаженство — она не чувствовала ничего! Ни-че-го! Анна лишь слышала какие-то неразборчивые звуки. Они были мутными и тихими, даже отдалёнными. Сначала какие-то хлопки, как будто кто-то взрывал петарды в соседнем дворе, затем непонятное шипение…       [2]       «Я умерла?» — спросила она. Спросила кого? Себя? «Кажется да» — ответила ей… Она же?       Мысли путались, но Анну это не огорчило. Всё же так даже лучше, чем биться в агонии от бесконечной боли.       Кажется, она начала разбирать эти смутные звуки, которые то появились, то исчезали, то снова появлялись. Теперь это были голоса. Вроде один принадлежал её жениху, другой её сводному брату. Они плачут? Оба утверждают, мол, «Ты не причём! Я во всём виноват!». «Вы ещё подеритесь, в попытках взвалить всю вину на себя» — усмехнулась Анна. Она заметила, что к голосам прибавился какой-то странный писк. Голоса стихли. Снова абсолютная тишина, очень удобная ситуация чтобы подумать. Да и с ума она уже вряд ли сойдёт — у неё есть собеседник. Кажется, этот собеседник она же, но какая разница?       Снова голоса, снова под аккомпанемент странного писка. Теперь какой-то диктор новостей говорил, что недавно было совершено покушение на какую-то принцессу какой-то страны. Что соучастников покушения было не меньше сотни. «Семь человек было расстреляно на месте, ещё две дюжины были приговорены к смертной казни. К сожалению, виновнику и основной части злоумышленников удалось скрыться».       Как бы она была рада, если бы тоже самое было и с её убийцами. Всеми. До единого. Анна ужаснулась от своих мыслей. Как она может думать о такой жестокости? Но факт остаётся фактом — она бы лично вынесла всем приговор, и сама бы их казнила. Самым жестоким способом.       «Я в Аду? — подумала она — Если да, то это не такое уж и плохое местечко, если не считать голосов, которые то приходят, то уходят обратно в небытие. И этих страшных, не свойственных мне мыслей. А ещё это пищание.Сраноепищание. Как же оно бесит.» Иногда она замечала, что забывает, о чём думала секунду назад на полуслове, но со временем, если тут вообще есть такое понятие, как время, провалы сокращались. “ Кажется, эти голоса принадлежат… Моим родственникам?”С каждой секундой, проведённой в этом небытие, голоса становились всё более отчётливыми, но все они были примерно с одинаковым посылом. Они призывали девушку бороться, жить, проснуться и подобную чушь. «Хватит меня дразнить!» -истерично взмолилась. На неё накатила обида, она просто хотела покоя, но эти голоса не давали ей принять свою смерть.       Затем она слушала голос брата, рассказывающий какие-то нелепицы, как раз в его стиле. Например, что её жених уехал в ЭНРИ, сказав, что не может допустить подобных ситуаций в дальнейшем. Потом какой-то человек говорит, якобы, даже с помощью современных технологий не получится вернуть её тело в прежнее состояние, мол, она изуродована навсегда. Если бы она не была бесплотной, Анна бы тотчас разразилась бы плачем от обуявшего её приступа меланхолии. Зачем? Зачем её заставляют это слушать? Зачем заставляют вспоминать о жизни? Зачем тешат надежду, что она может быть жива?       А потом… Потом был пустой трёп переживавших за неё людей. Эти эфемерные голоса… Так вызываются бесконечные страдания в Аду? Она начала потихоньку сходить с ума, осознавая, что ей придётся переживать одно и то же бесконечность, а то и другую. Или может это чистилище, прелюдия, чтобы искупить свои грехи? Важно ли это? Наверное, нет. В любом случае, ей уже не вернуться обратно, так? Очевидно, что так.       Однажды, когда явился голос её матери, как всегда срывающийся, но пытающийся казаться спокойным, Анна попыталась обратиться к нему. Стоило ей попытаться воззвать к голосу, как область вокруг её… Рта? Не важно, главное, что эта область налилась неимоверно сильной болью. «Так вот, что будет, если я попытаюсь заговорить с голосами? Жестоко, однако…» — подумала она.       Но Анна по натуре не могла успокоиться, да и невозможность пообщаться с кем-то кроме себя угнетало её всё больше и больше.Она всячески пыталась перебороть себя: установить контакт с голосами. Во второй раз она попыталась заговорить с голосом брата, в третий — с голосом отца. Несколько раз появлялся голос жениха, один раз — лучшей подруги. Стоит заметить, что с мысли она начала сбиваться намного реже, чем в начале, а голоса становились всё чётче и чётче, будто омут, разделяющий их становился всё менее и менее глубоким. Кажется, она начала адаптироваться к этому мирку, что не могло не радовать девушку.       И вот однажды, когда появился голос Генри, её сводного брата, и это сводящее с ума пиканье, Анна усилием воли открыла рот (или думала, что открыла рот. В любом случае что-то она сделала) и впервые за всё время (сколько его прошло? Год? Два? А может целое столетие?) издала звук. Девушка хотела спросить: «Кто ты?», но смогла лишь выдохнуть воздух с негромким бессвязным гортанным звуком. Её новый голос отличался от старого. Он был грубоватый и хриплый. Впервые она почувствовала, как сухо у неё… Во рту?       — Ч…Что? — опешил голос, явно поражённый тому, что девушка смогла что-то сказать, но потом быстро и сбивчиво пролепетал — М-м-мне, наверное, послышалось. Да, очевидно, я слишком нервничаю…       — Н… Н-еть… Не ‘аслышалась… — с трудом вытянула из себя Анна, еле шевеля губами.Она просто издавала звуки, для которых не нужно смыкать губы, ибо любое малое движение вызывало жуткую боль, а уж открывать и закрывать рот она бы точно не смогла долго.       — П-п-п-подожди! — удивление сменилось на ликование. — Сестра! Сестра! — радостно кричал он, явно отдаляясь от неё.       Сестра? Что это значит? Сердце Анны наполнилось надеждой. Невыносимый писк незначительно изменил свою амплитуду.       По её… Телу? Разлилось тепло, медленно перешедшее в боль. Приятную боль. Боль, обозначавшую, что она ещё жива. Если это то, что она думает, тогда писк тот — самый лучший писк на свете! Если это то, что она думает, значит… А стоит ли тешить эту надежду? Она слишком долго пробыла в небытие, чтобы верить в то, о чём понадеялась.       — Кажется, она пришла в себя! — услышала девушка приглушённый крик брата. Он звучал будто из-за закрытой двери. Полный радости и возбуждения, он с нетерпением звал кого-то (врача?), чтобы сообщить важное       Но после этих слов она перестала сомневаться. «Кажется, я поняла…» она облегчённо выдохнула. Как бы она не хотела сомневаться в своей мысли, чтобы с крахом надежд не было ещё больнее, она слишком (СЛИШКОМ) хотела жить, чтобы сопротивляться приятной эйфории триумфа от победы над смертью (хоть и временной).       Уголки её рта еле заметно поднялись. «Я в больнице!» Радости девушки не было конца. Она попыталась открыть глаза.И открыла. Почувствовала, что открыла по характерной боли, но ничего не видела. Хоть Анна и чувствовала, что к глазницам что-то прижато, но первое, что она подумала — больно укололо девочку, уже вовсю ликовавшую. Её сердце тут же ёкнуло: “ Я лишилась зрения?» Она почувствовала, как намокли её веки при этих мыслях. Но радость от того, что она здесь, она не мертва, и она может наслаждаться другими радостями жизни всё-таки были сильнее, «подумаешь, какое-то зрение!..».       Вокруг неё началась суматоха. И единственное, что в этой суматохе осталось неизменным — снова мерный писк, ранее раздражавший Анну. «Значит, это пищат приборы, анализирующие моё состояние?» Теперь это ровное попискивание даже нравилось девушке. Мало того, что это было подтверждением её жизни, так ещё это было единственное, что оставалось спокойным и систематичным в образовавшемся вокруг сумбуре.       Суматоха закончилась. Неожиданно неимоверная боль пронзила её шею. Это медработник просунул руку под неё, чтобы приподнять голову. И несмотря на то, что врач пытался сделать это как можно деликатней, всё равно место, докуда дотронулся доктор, будто прострелили. Анна издала протяжный звук, сдерживая вырывавшийся из неё крик. «Потерпи”- нежно сказал врач, судя по голосу, женщина. «Будет больно, но потерпи, я сниму с твоих глаз повязку. Это будет долго, чтобы не сжечь глаза» Анна повиновалась. Но как только женщина приподняла голову принцессы, по всему телу разлилась жгучая и в некоторых местах острая боль. Каждый кусочек заживающей плоти стремился сказать, чтобы его не беспокоили, отправляя пульсирующие сигналы боли в мозг. Девушка стиснула зубы, силясь не закричать, но всё же в какой-то момент застонала, из уголков глаз покатилось два небольших ручейка, обжигая кожу, пока не впитывались в повязку. Ей казалось, что какой-то ударник из пауэр-метал группы выбивает бешеные ритмы, используя её тело вместо барабанной установки, а вместо палочек пользуется молотками для отбивания мяса.       В глазах начал появляться тёмно-серый цвет, и с каждым мотком (между которыми, по её мнению, проходили тысячелетия) этот цвет становился всё ярче и ярче, пока, наконец, не стал светло-серым. И вот, в кои-то веки последний слой повязки был снят.Голову Анны медленно и мягко уложили обратно на подушку, хотя это не отменило очередного выстрела боли, от которого, как и от тусклого света, на глаза навернулись слёзы. Она быстро заморгала, сперва бессмысленно бегая взглядом туда-сюда.       Наконец она не видела перед собой эту бесконечную, всеобъемлющую, гнетущую темноту. Она видела размытые фигуры в затемнённом помещении. Моргать было больно, но её веки всё ещё машинально открывались и закрывались, очищая глаза от слёз и пытаясь восстановить чёткость картинки. И картина медленно, но верно, восстанавливалась. Анна осмотрела помещение не двигая головой, понимая, что любое её движение отзовётся сильнейшей болью, только-только успокоившейся. Это была больничная палата. Слева от себя она увидела капельницы с физраствором и ещё какими-то жидкостями, справа — нагромождение каких-то приборов.       Она видела два силуэта — смуглый сводного брата и белоснежно белый врача. Пройдя взглядом по проводам, девушка заметила, что эти машины были подключены к её телу. Но заметила она не только это. То, что она заметила, ещё долго не могла принять («Лучше бы я ослепла!»).Открывая и закрывая глаза, она надеялась, что ей просто померещилось, и картина рано или поздно изменится.       Но она не менялась.       Когда она опустила взгляд под себя, увидела перемотанное бинтами тело. Плоское в районе груди, несколькими пальцами с отсутствующими фалангами, несколькими полностью ампутированными и лишь немногими целыми. И что самое главное: у этого тела отсутствовали ступни. Нет, это точно не её тело! Такого просто не может быть! Она явственно чувствовала боль ниже щиколоток! Она чувствовала, как полыхали огнём её пальцы, как разрывались её пятки! Нет, это не её тело!       А, собственно, чьё же тело тогда могло находиться под её головой? Не положили же на неё чужое тело, или какой-то анатомический макет? Просто ради шутки…       — Эта… Же… — начала Анна срывающимся, хриплым голосом. Она почувствовала подступивший к горлу ком. Приборы, ранее спокойно пикающие, ускорили темп. — Не айе тела?..       И всё-таки в её голосе слышалась толика надежды.Хотя с каждой секундой она всё чётче осознавала, что это глупая надежда. Это её тело. Её. Ранее с упругой грудью второго размера, длинными и подвижными пальцами, идеальной кожей, фигурой… Она гордилась им, ухаживала за ним, а теперь… Теперь вот оно. Изуродованное, немощное, жалкое. Она перевела полные слёз глаза на брата и поймала его взгляд, который он тут же попытался отвести.       От этого взгляда Генри стало не по себе. Это был умоляющий взгляд, буквально орущий: «Пожалуйста, скажи, что это неправда! Скажи, что я плохо вижу! Скажи, что это мне кажется!» А от голоса, которым она говорила, у молодого человека заслезились глаза, тело покрылось мурашками, еле заметно дрогнула нижняя губа. Дрожащий, срывающийся голос человека, который изо всех сил пытается сдержать слёзы. Он бы с радостью ответил: «Да, тебе кажется» или ушёл бы от ответа. На крайний случай предпочёл, чтобы такие новости сообщал кто угодно, лишь бы не он. А тем более не любимой сестре. Но это была правда. Не совладав с собой, он отвёл взгляд.       Спустя полминуты он нерешительно попытался ответить. Смуглый парень, конечно, старался придать голосу твёрдости, сделать его утешающим. Но в владении дикцией он был не настолько хорош, как Абрам.       — Это… Это…       Он не успел закончить. На самом деле ответа и не требовалось. К тому времени Анна уже поняла, каким будет ответ. Той эйфории, что она почувствовала, поняв, что жива, след простыл. Осознав всю серьёзность ситуации, она взвыла. Она рыдала, хоть и повреждённые слёзные железы не могли выделять столько же жидкости как прежде. То был плач ужаса и отчаяния.       Несмотря на невероятную боль, пронизывающую её тело даже от малейшего движения, она заёрзала по койке, пытаясь бить матрац конечностями. Но к её счастью, за год комы мышцы атрофировались и движения выходили слабыми. Боль была не такая как на открытом огне, но всё тело снова будто полыхало, а если бы она могла двигаться, тогда её агония только усилилась бы.       Боль, ужас, осознание — всё это сводило с ума. Она не могла успокоиться, не могла перестать злиться, не могла перестать беспомощно поднимать и опускать руки с ногами.Да, она жива, но во что её превратили? Анна же прекрасно понимала, что это только малая часть того, во что превратилось её тело. И что последствия необратимы.       Что теперь ей делать? Сейчас она не находила утешения в мыслях «главное, что жива» или в попытках утешить себя словами «внешность не важна». Она заливалась горькими слезами, представляя то, что скрывается под бинтами, окутавшими её. Каждая новая картина, представлявшаяся ей, была в два раза ужаснее предыдущей и это, вместе с разрывающей её болью сковало разум. Она стала пленницей необъятной паники.Несколько минут она надрывно плакала, не замечая ничего вокруг и не находя себе утешения.       Она не слышала ни высказывания брата, чтобы врач дала Анне ещё немного времени пободрствовать, ведь она провела в коме практически целый год, ни ответа врача, заявляющего, что иначе она только навредит себе. Опять её разум оказался поглощён бедой. Она чувствовала свою беспомощность, неподдельную скорбь и жалость к себе. «Лучше бы я умерла» — захлёбываясь в слезах, думала она.       Вдруг она почувствовала удивительное, приятное облегчение. Кажется, весь мир теперь не имел значения. А может, даже и утешал, начал убаюкивать её. Боль утихла; последние слёзы скатывались по коже, оставляя горячие бороздки и впитываясь в бинты. Приборы восстановили свой мерный ритм.Она слегка повернула голову, посмотрев в сторону побледневшего брата и доктора, которая хладнокровно вытаскивала шприц из капельницы. Теперь движение вызвало лишь неприятное ощущение — не более. Глаза девушки начали смыкаться, и мир поплыл прямо перед ними. Теперь она думала лишь об одном — о том, как она хочет спать. Не смея противиться этому желанию — хватит на неё сегодня — Анна закрыла веки и крепко уснула.       [3]       Она вскочила со своей кровати во дворце. Обезумевшими глазами осмотрела себя, комнату, и невольно улыбнулась. Рядом спал, а точнее уже не спал, ворчащий от такого пробуждения Олег –её жених. Он был одним из самых влиятельных людей в ЭНРИ. Изначальный полит. брак перерос в сильную привязанность, а затем и в любовь, что очень помогало принцессе сохранять суверенитет королевства, хоть и временно.       Анна извинилась и улыбнулась, услышав в ответ невнятное бурчание молодого человека. Она внимательно осмотрела свои руки, ощупала грудь, пошевелила пальцами на ногах и руках — от тех увечий не осталось и следа. Это был сон. Просто сон. Как же она радовалась, что ничего из пережитого не случилось — ни самопровозглашённого церковного суда, ни толпы, ни огня, ни бесконечной, всеобъемлющей пустоты.       Но этот сон был такой живой… Такой явственный, что она могла поклясться, будто она чувствовала всё то, что происходило там на самом деле. И, вспомнив стремительно испаряющееся из памяти произошедшее, она ужаснулась от того, какие мысли посещали её в том сне. Всевышний есть! Это факт! А то наваждение во сне было вызвано её мелкими сомнениями в реальности, и ей надо исповедаться в этом!       Яркий солнечный свет бил сквозь щель между занавесками. В этой полоске света переливались танцующие пылинки.Анна благоговейно потянулась и услышала мерные пип-пип-пип. Так почему-то звонил её телефон, но какая разница? Сейчас ей не хотелось отвечать и она, не посмотрев на номер звонившего, отложила его в сторону. Взяв пачку сигарет и зажигалку, она вышла на небольшой балкончик, где стояла, обиженная на жениха, в своём сне и где простила его. Солнце слепило её, и она приложила руку к глазам, чтобы защитить их от столь яркого рассветного света.       Анна отложила сигарету в пепельницу, как только зажгла её. Ей даже этого не хотелось. Хотелось лишь любоваться пейзажем города, который расстилался до самого горизонта. Из дворца (бывшего отеля на самой высокой точке города, выкупленного однажды королевской семьёй) была видна красивая дворцовая площадь, а вдалеке виднелся обелиск на Главной площади в нижней черте города. Несмотря на огромное количество площадей в разных районах города, именно эти были самыми популярными, но Главная, всё-таки, была самой посещаемой.       Прошло около пятнадцати минут, а принцесса уже сидела в автомобиле, ехавшем в ближайший храм, преодолевая заполненные участки дороги, чтобы успеть на службу. Забавно, но она не заметила, как прошли эти минуты, и не помнила, как оказалась в машине, как не помнила сна, что приснился ей недавно. Помнила лишь, что это был ужасный сон и что ей надо исповедаться в небольших сомнениях.       Прошло ещё какое-то время, и она уже сидела в зале храма — полукруглой комнате, где места располагались на манер греческого амфитеатра — ступеньками. На этих ступеньках люди сидели на коленях, молясь Всевышнему. Конечно, никто не запрещал им сидеть иначе — на попе, либо в позе лотоса, но это считалось непочтительным, если у человека не было проблем, не позволяющих ему сидеть на коленях.       Анна силой затащила своего жениха в храм. Он был атеистом, но свою позицию держал при себе, в отличие от принцессы, ярой послушницы Храма Божьего. Девушка долгое время пыталась обратить его к Всевышнему, но всё-таки уважала его позицию. Он пришёл в храм в первый раз, но несмотря на своё отношение, решил блюсти обычаи послушников, хотя бы в этом месте. Ведь всё-таки «в чужой монастырь со своим уставом не ходят».       Когда началась служба, девушку накрыло странное чувство дежавю. Всё это уже было когда-то. В одном из её снов? Быть может. Она знала, что будет дальше, — дальше священник скажет, что её брат, Абрам, верховный епископ, становится кардиналом. Что на него снизошло озарение божье. Что бог снова говорил с ним. Что он призвал искоренить инаковерие. Что её и её жениха это возмутит. Что она попытается… Нет. Она НЕ попытается. Она не допустит той же ошибки ещё раз.       Всё произошло, как она и подумала. Только теперь вместо неё попытался воззвать к разуму верующих Олег. Атеист. И она… Она слишком боялась того, что всё произойдёт, как об этом говорит её дежавю. И Анна не встала на сторону жениха. Интуиция и инстинкт самосохранения трубили, что этого делать не стоит, вот она и промолчала, закрыв глаза на взъевшихся послушников.       Опять она не заметила хода времени и уже возлегла с Олегом во дворце, хоть и не с той страстью, что была во сне. Стыд и сомнение затмевали все её мысли. А его — обида. Как она — послушница Всевышнего — не смогла встать на сторону хоть не мужа, но жениха, как того требовало писание и здравый смысл. Как она, добрый и высокоморальный человек, могла не поддержать слова, которые были истинно верными из-за страха. Страха того, что не произошло.       В этот раз после любовного акта не пошутил, что она возлегла с ним до женитьбы, она не обиделась на него, не ушла курить на балкончик, и не было у них душевного разговора, который был во сне. Они просто тихо улеглись спать. Сон долго не приходил к Анне: она сгорала от стыда, была смятена новой политикой церкви.       На следующий день после посещения главного собора Олег не вернулся во дворец. Анна ждала его днём, вечером, ночью. Но он так и не явился. Потому и сон не явился Анне в эту ночь. На неё нахлынула волна страха. Она предчувствовала, что что-то не так. Всё было так же, как и… Когда? В одном из её снов, когда после перепалки с братом, она не вернулась домой, а угодила в церковную тюрьму — под суд Всевышнего?       Утром, она уже находилась на Главной площади. В толпе. В первых рядах возле обелиска, казалось, разрезающего небо. Она не помнила, как оказалась тут, все её мысли были заняты другим. По большой дороге вели голого человека, грубо подталкивая его, тыча палками, деревяшками, прутами (чем только не приходилось) и швыряя в него камни. Беснующиеся люди пытались ударить его по болтающемуся члену, вогнать палку в зад и совершали прочие непотребства, которые… Пережила она во сне? Теперь она вспомнила свой сон и ужаснулась.       Она в ступоре стояла, смотря на этого человека. Это был Олег. Её Олег. Её жених. Но почему-то она не могла шевельнуться. Тело будто сковало. А её лицо, как и разум буквально разделились надвое. Одна часть заворожённо смотрела на стоящего у обелиска человека — Абрама, её брата. Эту часть обуял восторг и трепет только от вида стоящего на пьедестале человека. Другая же её часть была в ужасе от этого вида. Залитый слезами правый глаз, округлившись взирал на унижаемого смертника, но сдвинуться или отвести взгляда ни от него, ни от Абрама она не могла. Некая неведомая сила сдерживала её.       Когда взгляды молодых людей встретились, Анна увидела с какой ненавистью и в то же время разочарованием смотрит на неё жених. Он презирал её, но одновременно, несмотря на факты, верил, что она (ОНА, его, когда-то будущая жена) одумается и примет сторону здравого смысла.       Да, она вспомнила тот сон. Все фрагменты, казавшиеся ей простым дежавю, слились в единое целое. Это были не разные сны, а один — тот, самый живой сон, где она заживо сгорела на костре. Всё было точно так же, только в этот раз на её месте не она, а её возлюбленный. Она была готова зарыдать, видя эту картину. Понимая, хоть и приблизительно — из сна, каково будет Олегу. Теперь она бы всё отдала, чтобы этого не случилось. Пусть бы даже она снова прошла через то, что чувствовала во сне, пусть даже сильнее, лишь бы не он. Лишь бы не он.       Но тут произошло странное. Желтоватое марево накрыло весь город. Воздух вокруг начал накаляться, искажаться, как над конфоркой. Вдалеке вспыхнул небоскрёб и тут же распался, оставив лишь кучу пепла, плавно водопадом оседающего на землю. За ним — следующий. И следующий. И следующий. Девушка обернулась, она наконец то смогла это сделать. Со всех сторон загорались и рассыпались здания. Некоторые горели дольше других, но они всё равно не избегали печальной участи.       Через какое-то время пламя охватило и красивейшую площадь, и всех её обитателей. Всё вокруг заволокло пламя, пока от всего не осталось ничего. Снова абсолютная чернь. Снова ничего вокруг. Единственное, что осталось — солнце, которое тоже быстро угасало. А может оно просто отдалялось, а принцесса падала вниз. В непроглядную тьму, в пучины тлена.       «Нет, только не снова! Только не туда!»       Сон ушёл, как и последняя частичка той девушки, которой Анна была ранее…